В тот вечер дедушка позвал меня и спросил, не хочу ли я сходить в кино. Я сказала «нет», но потом пожалела, что отказалась. Представь себе, что снова можно было посмотреть один из тех старых немых фильмов. Хотя, я полагаю, ты никогда в жизни не смотрела ни одного из них, не так ли, моя дорогая?
В воскресенье приехал мой двоюродный брат из Гарварда и провёл с нами всю вторую половину дня.
Когда мне было пятнадцать, я была безумно влюблена в него, и мне показалось очень странным снова оказаться рядом с ним и удивляться, что я вообще в нём нашла. Хотя, по-своему, он был довольно милым юношей. В тот вечер я с трудом написала еженедельное сочинение по английскому языку. К счастью, мне вроде как было пятнадцать, а не десять или семь лет! В пятнадцать лет человек практически взрослый, если не считать опыта и тех вещей, которые приходят с опытом. Нет ничего невозможного в том, чтобы отсеять опыт и подправить сочинение. То, что я не отсеяла, я всегда могла списать на «что-то, что я прочитала, но забыла где», — подумалось мне.
Субботний день я провела, бродя по городу.
Я пересекла площадь и направилась к главной библиотеке. Затем я завернула за угол и направилась к колледжу, в котором проучусь год, через два года. Он, конечно, был закрыт. Я подумывала о том, чтобы заглянуть туда как-нибудь в будний день, когда я могла бы зайти внутрь и повидаться с профессорами, и удостовериться в своих воспоминаниях о них. Конечно, у меня не было бы таких ярких воспоминаний о моём годе в колледже, если бы я не пережила его. На самом деле, в пятнадцать лет я даже не знала, что за углом главной библиотеки есть колледж, не говоря уже о том, что я когда-нибудь поступлю туда. Но я подумала, что, если кто-нибудь из профессоров вспомнит потом меня? Они не могли знать, что я поступлю туда два года спустя! Эти мысли встревожили меня, и я поспешила домой.
В понедельник я снова села в лужу на латыни, и Мохнатка вывела меня за дверь после урока и отругала.
— Жизнь — это не ложе из роз, — сказала она. — Вы не прожили бы так долго, не зная этого.
Я сдержала улыбку и чуть не ответила: «Вы и половины не знаете».
Худшее было ещё впереди. Когда я пришла на урок английского, то, к своему крайнему изумлению, обнаружила, что на доске объявлений моё имя фигурирует в качестве участницы конкурса устных докладов. Один понедельник в месяц отводился для устных докладов, и имена участников вывешивались на доске в первую неделю занятий. Я понятия не имела, что должна выступать, и не имела ни малейшего представления о том, что говорить. Я встала и вышла к доске, стуча зубами и испытывая дрожь в коленях. Удивительно, как быстро возвращается психология школьницы. Я, конечно, понимала, что обязана выступить, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Нельзя было сказать, что я совсем забыла о необходимости выступить с докладом.
За несколько дней до того, как всё это произошло, мой муж дал мне почитать одну статью. Он часто давал мне интересные технические статьи по химии или чему-то подобному, потому что знал, что я интересовалась этими предметами, и, хотя я не извлекала из них столько пользы, сколько позволяла ему думать, по крайней мере, я всегда читала их и запоминала из них что-то полезное. Я запомнила эту статью. Прошлой ночью, лёжа в постели, я обдумывала её, пытаясь вспомнить, потому что она придавала мне уверенности в том, что я могу вспомнить о вещах из той жизни, которой мне следовало бы жить. Я открыла рот и начала говорить.
Я рассказала им всё, что помнила из прочитанной статьи, независимо от того, правильно я запомнила или нет. О том, как гелий сжижается при сжатии, и о том, что детали не нужно смазывать, а смазка обеспечивается за счёт небольшой утечки самого газа; и о том, что существует два вида жидкого гелия, место разделения их отмечено лямбда-точкой, и о том, как жидкий гелий поднимается по стенке мензурки и заполняет её; и что он не обладает вязкостью и не имеет жидкостного трения, и что он подчиняется не ньютоновской механике, а механике Эйнштейна-Бозе, являющейся частью квантовой механики, и что нет надежды получить твёрдый гелий, хотя уже достигнуты температуры отличные на тысячную долю градуса от абсолютного нуля.
Потом я села, и никто не задал никаких вопросов, несомненно, потому, что никто ни в малейшей степени не понял, о чём я говорю.
