Узник поднял правую ногу.
– Взгляните! – с жаром заговорил он. – Это тепловые ожоги. От атомного взрыва. Неужели вы не понимаете, что это значит?
– Послушайте меня, сын мой…
– Неужели вы не понимаете?
– Вы способны выслушать меня, сын мой?
– Да, но…
– Даже если то, о чем вы говорите, является правдой…
– Это и есть правда!
– Даже если это правда… вы совершили преступления, за которые должны расплатиться.
– Но преступления совершал не я!
– Вы можете это доказать?
– Я… я… – Голос узника дрогнул. – Мои ноги…
– Это не доказательство.
– Моя жена…
– Где она?
– Не знаю. Но вы можете найти ее. Она вам скажет. Она сможет меня спасти.
– Боюсь, вас уже ничто не спасет.
– Но должен же быть какой-то способ! Разве нельзя найти мою жену? Разве нельзя отложить казнь, пока вы ее ищете? И потом, у меня есть друзья. Много друзей. Я назову вам все их адреса. Я назову имена людей, работающих по правительственной программе. Они…
– И что я должен буду им сказать, Райли? – резко перебил его священник.
– Джонсон!
– Называйте себя, как вам угодно. Что я скажу всем этим людям? Что я звоню им по поводу одного человека, десять лет назад погибшего во время взрыва? Скажу, что он не погиб, а оказался перенесенным в…
Священник умолк.
– Неужели вы не понимаете? – уже другим, умоляющим тоном продолжал отец Шейн. – Вы должны посмотреть правде в лицо. Вы лишь усугубляете свое состояние.
– Но…
– Вы хотите, чтобы я зашел в камеру и помолился за вас?
Узник смотрел на священника. Потом и лицо, и тело вдруг разом как-то осели, у него опустились плечи. Узник молча повернулся и поплелся к койке. Потом он тяжело повалился на койку, уперся спиной в стену. Его пальцы вцепились в воротник рубашки.
– Надежды нет, – сказал он. – Никакой надежды. Никто не хочет выслушать меня. Никто.
Когда за ним пришли, он лежал на койке, уставившись остекленевшим взглядом в стену. Священник сидел на табурете и молился.
Когда его выводили в коридор, узник не произнес ни слова. Только однажды он поднял голову и посмотрел вокруг так, словно весь мир состоял из странной, непостижимой жестокости.
Потом узник опустил голову и послушно зашагал между двумя надзирателями. Священник шел за ним следом, сложив руки и опустив голову. Губы отца Шейна двигались в беззвучной молитве.
Позже, когда Мак и Чарли играли в карты, вдруг погас свет. Надзиратели молча сидели и ждали. В камерах беспокойно двигались другие узники, обреченные на смерть.
Затем свет опять загорелся.
– Тебе сдавать, – сказал Чарли.
Здесь тихо и во мне тоже.
Бабушка заперла меня в моей комнате и не хочет выпускать. Потому что это случилось говорит она. Наверно я вела себя плохо. Это все из-за платья. То есть из-за маминого платья. Бабушка говорит твоя мама на небесах. Непонятно. Как она может быть на небесах если она умерла?
Я слышу бабушку. Она в маминой комнате. Прячет мамино платье в сундук. Зачем она всегда его прячет? И закрывает сундук. Лучше бы не закрывала. Платье очень красивое и так вкусно пахнет. А еще оно теплое. Я люблю прижимать его к щеке. Наверно поэтому бабушка на меня и сердится.
Но точно не знаю. Весь день все было как обычно. Мэри Джейн пришла в гости. Она живет через дорогу от нас. Она каждый день приходит ко мне играть. Сегодня тоже приходила.
У меня восемь кукол и пожарная машина. Бабушка сказала поиграй со своими куклами. Не входи в мамину комнату сказала она. Она всегда так говорит. Наверно она просто хотела сказать не пачкай. Потому что она все время это говорит. Не входи в мамину комнату. И все.
Только в маминой комнате так хорошо. Когда идет дождь я вхожу туда. Или когда бабушка спит. Я вхожу очень тихо. Просто сажусь на кровать и трогаю покрывало. Как когда я была совсем маленькой. В комнате так вкусно пахнет.
Я представляю как будто мама нарядилась и впустила меня. Я нюхаю ее белое шелковое платье. Ее выходное вечернее платье. Она сама так его назвала только не помню когда.
Я слышу как она ходит если хорошенько прислушаюсь. Я представляю как она сидит за туалетным столиком. Как трогает свои духи или что-нибудь еще. Я вижу ее темные глаза. Я все помню.
Так здорово когда идет дождь и я сижу и смотрю в окно. Как будто это не дождь а огромный великан на улице. Он говорит шу-шу-шу чтобы все сидели тихо. Я люблю так представлять в маминой комнате.
А еще больше я люблю сидеть за маминым туалетным столиком. Он такой розовый и большой и тоже вкусно пахнет. На нем лежит подушечка. А на ней бутылочки и флакончики с разноцветными духами. И можно почти всю себя увидеть в зеркале.
Я сижу там и представляю как будто я мама. Я говорю тихо мама я выхожу наружу и ты меня не остановишь. Не знаю почему но я слышу это в себе. Но не плачь мама они меня не поймают потому что у меня волшебное платье.
Иногда я притворяюсь как будто расчесываю волосы. Но только моей расческой из моей комнаты. Мамину расческу я не трогаю. Наверно бабушка не рассердится на меня потому что я не трогаю мамину расческу. И не буду трогать.
