– И для мамы тоже? – спросила она.
– Мне не нужны таблетки, – ответила мать.
От напряжения Ричард едва не закричал на нее. Ему хотелось заорать: «Прекрати играть в чертово благородство!» Однако он сдержался. Он смотрел в зачарованном ужасе, как Дорис сжимает таблетки в маленьком кулачке.
– Они не мятные, – сказала она. – Мама, они совсем…
– Нет, мятные. – Грейс набрала воздуха в грудь. – Проглоти их, детка.
Дорис положила в рот одну таблетку. Скорчила гримасу. Потом выплюнула таблетку в ладошку.
– Они не мятные, – произнесла она, огорченная.
Грейс вскинула руку и вцепилась зубами в костяшки пальцев. Взгляд ее безумно метнулся к Рею.
– Проглоти их, Дорис, – сказал Рей. – Давай, они вкусные.
Дорис заплакала:
– Нет, мне не нравятся.
– Глотай!
Рей вдруг отвернулся, он весь дрожал. Ричард пытался придумать способ заставить Дорис проглотить пилюли, но не мог.
Тогда заговорила его мать.
– Мы поиграем с тобой в одну игру, Дорис, – сказала она. – Посмотрим, успеешь ли ты проглотить все конфетки, пока я считаю до десяти. Если успеешь, я дам тебе доллар.
Дорис засопела.
– Целый доллар? – спросила она.
Мать Ричарда кивнула.
– Один… – начала она.
Дорис не шевельнулась.
– Два… – считала мать Ричарда. – Целый доллар!
Дорис смахнула слезинки:
– Настоящий доллар?
– Конечно, дорогая. Три, четыре, поторопись.
Дорис протянула руку за таблетками.
– Пять… шесть… семь…
Грейс сидела зажмурив глаза. Лицо у нее побелело.
– Девять… десять…
Мать Ричарда улыбалась, но губы у нее дрожали, а глаза слишком сильно блестели.
– Ну вот, – произнесла она бодро. – Ты выиграла.
Грейс резким движением сунула таблетки в рот и быстро проглотила. Посмотрела на Рея. Он протянул трясущуюся руку и проглотил свои пилюли. Ричард опустил руку в карман за своими таблетками, но потом положил их обратно. Он не хотел, чтобы мать смотрела, как он их глотает.
Дорис начала засыпать почти сразу. Она зевала, и глаза у нее слипались. Рей подхватил ее на руки, и она привалилась к его плечу, обхватив за шею маленькими ручками. Грейс встала, и все трое пошли в спальню.
Ричард сидел за столом, пока мать ходила сказать им последнее прости. Он сидел, глядя на белую скатерть и остатки ужина.
Вернувшись, мать ему улыбнулась.
– Помоги мне убрать, – попросила она.
– Помочь… – начал он.
Затем замолк. Какая разница, чем теперь заниматься?
Он стоял вместе с ней посреди залитой багровым светом кухни и, ощущая абсолютную нереальность происходящего, вытирал тарелки, которыми никто уже не будет пользоваться, а потом убирал их в буфет, от которого спустя несколько часов ничего не останется.
Он все еще думал о Рее и Грейс в спальне. Наконец он вышел из кухни, не сказав ни слова и не оглянувшись. Открыл дверь и заглянул в спальню. Он долго смотрел на них. Затем снова закрыл дверь и медленно потащился обратно в кухню. Посмотрел на мать:
– Они…
– Все хорошо, – сказала она.
– Почему ты им ничего не сказала? – спросил он. – Как же ты позволила им сделать это, ничего не сказав?
– Ричард, – ответила она, – в эти дни каждый сам выбирает свой путь. Никто не вправе говорить другим, что им следует делать. Дорис их ребенок.
– А я твой?..
– Ты уже больше не ребенок, – сказала она.
Он закончил вытирать тарелки, пальцы у него онемели и дрожали.
– Мама, вчера… – начал он.
– Мне это не важно, – сказала она.
– Но…
– Это не имеет значения, – сказала она. – Эта часть пути подходит к концу.
Вот оно, подумал он почти с болью. Эта часть пути. Вот теперь она заговорит о жизни после смерти, о небесах, о награде за добродетель и о неотвратимом наказании за грехи.
Она сказала:
– Пойдем посидим на крылечке.
Он не понял. Они прошли вместе через притихший дом. Ричард сел рядом с ней на ступеньки крыльца и задумался. Я никогда больше не увижу Грейс. И Дорис. И Нормана, Спенсера, Мэри, вообще никого…
Он не мог вместить в себя все это. Это было слишком. Все, что он мог сделать, – это сидеть неподвижно, как бревно, и смотреть на красное небо и громадное солнце, готовое их поглотить. Он даже не мог уже бояться. Страхи притупились от бесконечных самоповторений.
– Мам, – спросил он через некоторое время, – а почему… почему ты не говоришь со мной о вере? Я же знаю, что тебе хочется.
Она посмотрела на него, ее лицо было очень ласковым в этом багровом свечении.
– Я не имею права, милый, – сказала она. – Я знаю, что мы будем вместе, когда это закончится. Ты не обязан в это верить. Я буду верить за нас обоих.
И это все, что она сказала. Он смотрел на нее, поражаясь ее убежденности и ее силе.
– Если ты хочешь принять свои таблетки, – сказала она, – ничего страшного. Ты можешь заснуть у меня на коленях.
Он ощутил, как его пробирает дрожь.
– И ты не станешь протестовать?
– Я хочу, чтобы ты сделал то, что считаешь нужным.
Он не знал, что ему делать, пока не представил, как она сидит здесь одна, дожидаясь конца света.
– Я останусь с тобой, – сказал он порывисто.
Она улыбнулась.
– Если вдруг передумаешь, – сказала она, – только скажи.
Они немного посидели молча. Затем она произнесла:
– Как красиво!
– Красиво? – изумился он.
– Ну да, – сказала она. – Господь опускает за нами изумительный занавес.
