— Сорок лет!.. Неужели вам только сорок лет? — воскликнул я, вглядываясь с большим вниманием, чем прежде, в печальную пастушку, которая, не выпуская из рук своего веретена, пасла овец на общественном выгоне в Сент — Эрсиль — ле — Шевре.
— Да, да, сударь, — ответила она простодушно, — сорок лет без семидесяти дней, можете поверить мне, старой Гарелуно.
Говоря это, она сошла с замшелого уступа скалы, на котором сидела и который блестел на солнце, словно глыба кварца или слюды.
— Все потеряла!.. — прошептала она после минуты молчания, бродя вокруг меня, как неприкаянная душа. — Бедная Нази все потеряла!..
Кроткое и жалкое создание! И посейчас я вижу ее в коричневой кофте, прорванной во многих местах, в плаще из гречишной соломы, размякшей от зимних туманов, опаленной летним зноем, в башмаках из орехового дерева, подбитых железными гвоздями и украшенных желтыми листьями кукурузы, в грубошерстной серой юбке, с суковатым, покрытым шипами, посохом из прочного вяза. Да, я все еще вижу эту бедную женщину, состарившуюся раньше времени, — видимо, жестока была та жизненная буря, которая превратила ее в согбенную старуху. Она была очень худа, буквально вся высохла; ей даже не хватало слюны, чтобы смачивать пеньку, накрученную на веретено. Ее загорелая кожа на морщинистом лице и шее, шероховатая словно дубовая кора, была вся в пупырышках, как у ощипанной домашней птицы. Жидкие пряди рыжих волос, — все, что осталось от когда-то роскошной светлой косы, — кое — где вылезали из-под полотняной косынки, надвинутой на сморщенный лоб. Из-под нее глядели два мигающих, потухших глаза, таких же серых, как глинистая, хмурая земля, на которой паслись овцы. Но еще более, чем эти увядшие, безжизненные черты, поражало и надрывало душу выражение ее лица. 1 яжкая жалоба на судьбу запечатлелась на ее помертвевшем лице;
горькая, скорбная улыбка и помутневший, блуждающий взгляд говорили о нескончаемых бедах. И, да простит мне бедная страдалица, я находил в ней — о, я вовсе не шучу! — потрясающее сходство с теми упрямыми изыскателями, которые одержимы какои-нибудь навязчивой идеей. Даже в свой предсмертный час ищут они разрешения проблемы, над которой работали всю свою жизнь: управление аэростатом, превращение простых металлов в благородные или углерода в алмаз.
— Ах — вздохнула она, углубленная в свои мысли, с трудом передвигая ноги и спотыкаясь, — если господь бог будет так милостив, что примет меня в рай, придется мне умереть, так ничего и не поняв.
Произнеся монотонным голосом эти загадочные слова, которые меня умилили, она снова села рядом со мной на скалу, и я понял по выражению лица, что она приготовилась излить мне свою наболевшую душу.
В самом деле, она вскоре заговорила:
Доорый господин мой, — сказала она, крутя свое веретено, то, что случилось, мне кажется совершенно непонятным. Выслушайте меня, прошу вас, и судите сами, как мне трудно все это объяснить. В день святого Варфоломея будет двадцать три года, как мы поженились, мой дружок и я, в местной церкви святой Ливрадии Гарнской, на самой окраине Керси. Сирижьер, или, вернее, Гарелу, как прозвали моего голубчика, потому что у него была сильно искривлена нога и он при ходьбе хромал, нежно любил меня. Я вышла за него замуж против воли моих родителей, которые считали, что он для меня не подходит, что у него слишком жалкое ремесло и недостаточно денег.
Прошло два года после того, как мы поженились. Господь благословил нас самым кротким ангелочком, когда-либо спустившимся с небес, и я опять была беременна на пятом или шестом месяце. Счастливы? Да, мы были счастливы, хотя и бедны. Но увы! Нашему счастью не суждено было продлиться. Слушайте же меня хорошенько. Как-то раз под вечер муж, час назад вернувшийся с работы, подошел ко мне, взял меня за руки и сказал:
— Слушай, Нази, господин Аме Рафиньяд, подрядчик из Кастель — Саразена, которого мы все знаем, тот самый, что построил через нашу реку красивый Конорский мост, решил во что бы то ни стало забрать меня с собой в Париж. Всякий раз, встречаясь со мной, он говорит: «Такой искусный каменщик, такой работяга, как вы, Юбер, сумеет заработать кучу денег. Едем со мной в столицу, и я берусь вас устроить, можете быть спокойны». Анастази, ты должна серьезно взвесить его слова. Не очень-то мы богаты, тут и наши малыши скоро попросят кусочек хлеба, а у нас и без того не очень густо. Согласна ли ты, чтобы я поехал в Париж с господином Рафиньядом?
— Ну что ж, — ответила я, указывая Гарелу на дочурку, которая ворковала в ивовой колыбели, и на свой живот, в котором уже двигался второй, — нужно трудиться для них. Здесь немногого добьешься, нам приходится туго, на наш заработок не проживешь. Что делать, раз надо работать на чужбине, так надо.
— Ты умно рассудила, право умно! — похвалил меня мой благородный Юбер и через три дня собрался в дорогу.
— Да хранит тебя господь, Нази!
— Счастливый путь, Берту, — я звала его Берту, а он меня Нази.
Итак, он уехал и никогда уже к нам не возвратился, никогда.
