А потому на постоялых дворах только меняли лошадей, потому что до этого проклятого Единым и людьми баронства не пролегало ни одной железнодорожной ветки! И добраться туда летом можно было на лошадях, а зимой — на санях! Про такую роскошь, как автомобиль, там даже и не слышали… Вообще, в королевстве мало кто ездил на этих современных фырчащих железных конях. Неудобно это было.
Топливо не везде найдешь, по дорогам не везде проедешь… А лошадь, она и есть лошадь. Вездеходная.
Они ехали тяжелыми северными дорогами, останавливаясь на постоялых дворах и в попутных городках и деревнях, чтоб пополнить запасы провизии.
И двигались дальше.
И он сам, лично, следил, чтоб его миледи было безопасно и удобно. О, он отлично выполнял свой долг! Его леди ничего не угрожало в этом мире! Не было опасности, с которой он бы не справился! Ни одного зверя, которого бы он не победил!
Кроме него самого.
По ночам, наворачивая бешеные, постепенно сужающиеся у шатра круги по лагерю, Дон представлял, как он откидывает этот белоснежный тяжелый полог, плохо пропускающий звуки.
И заходит внутрь.
И видит свою леди, мирно спящую в походной постели. Нежную. Красивую до звезд перед глазами.
С волосами, светлыми не по-северному, разметавшимися короной по подушке.
Он подходит к ее постели и опускается на колени. Проводит подрагивающей, разбойной, привычной к мечу и лошадям рукой по роскоши волос… А затем собирает их в горсть. О-о-о-о… У нее волосы нежнее самого нежного шелка! Он помнит! Он один раз уже держал ее в своих руках!
Мэсси, конечно, проснется, раскроет в испуге свои голубые глаза, увидит его, склонившегося над собой, выдохнет пораженно… И, возможно, захочет задать вопрос, или возразить…
Но Дон не для того переламывал себя, забывал про долг, честь, отцовские и господские наставления, чтоб остановиться в такое мгновение!
Он наклонится и закроет ее протест губами.
И задохнется, сойдет с ума от сладости, запретной и от того самой-самой желанной!
Может, Мэсси будет сопротивляться… В конце концов, она привыкла к нему, как к своему охраннику, как к человеку, с которым ничего не страшно… Ничего… Он сумеет ее переубедить. Он покажет ей, что бояться вообще не стоит…
Покрепче перехватит волосы в горсти, чтоб не двинулась, и поцелует так, как мечтал все эти годы, как в снах дурманных видел…
И в голову будет отдавать бешеным громом барабанов, и кровь будет шуметь в ушах, а тело ее под его грубыми руками станет податливым и послушным… Ей понравится то, что он с ней будет делать! Обязательно понравится! Он на все ради этого готов!
Сколько раз Дон останавливался в своих фантазиях, в реальности уже стоя на пороге шатра Мэсси? Сколько раз отшатывался, осознавая, что именно собирался только что, через мгновение , сделать с беззащитной, ни о чем не подозревающей девушкой!
Сколько раз убивал в себе зверя, бешено рычащего, скалящегося, желающего добраться до желанной добычи!
И молил Единого, так молил, чтоб он дал ему сил! Просто сил, даже не разума! Разум-то давно уже утерян!
А вот силы противостоять самому себе были необходимы…
День за днем он выполнял свои обязанности сопровождающего и старался как можно реже подходить к своей госпоже, и как можно меньше смотреть ей в глаза. Чтоб ни в коем случае не догадалась она, какой зверь сидит в нем…
И что этот зверь хочет сделать с ней каждую ночь…
Если бы Дон знал, что везет свою нежную госпожу к зверю, который не будет настолько церемонным с ней…
Эх, если бы знал…
“Мои маленькие воспитанники, Лар и Лари, чудесные дети… У них обоих есть одна особенность, совершенно неуместная для принца и принцессы крови… Я не могу тебе написать, в чем именно они особенные, эту тайну нельзя доверить бумаге, но мой брат расстроен и разочарован… И даже поднимал вопрос о престолонаследии. На мой взгляд, это неправильно и очень несправедливо по отношению к ним, совершенно невинным малышам, но кто я такая, чтоб обсуждать приказы и действия его величества? Особенно, после всего, что он для меня сделал.
Единый, Дон, мне страшно подумать, что было бы с тобой, да и мной, если бы мой брат тогда не прислушался к моими мольбам и не подарил тебе жизнь и свободу! Я так мало могу ему отдать в ответ… Только всю себя посвятить его детям, моим племянникам. И это — самая благодатная и чудесная плата в мире! Вот только ты вынужден уехать и скитаться далеко от родного края… И опять из-за меня… Как ты живешь, мой защитник? Мой хранитель? Обижаешься ли на меня? Может, проклинаешь? Тебе есть за что! Если бы не я…”
Дон оторвался от чтения, зарычал гневно и едва сумел сдержаться и не сжать драгоценный кусок бумаги в кулаке.
Проклинать? Ее?
Да он только себя проклинает! Только себя, дурака, так долго не замечавшего очевидного! Если бы раньше узнал, то все бы закончилось без жертв… Со стороны Мэсси.
А так…
Больше всего пострадала она, и пострадала совершенно незаслуженно.
— Эй, Дон! — прервал его самобичевание голос Ежи, — ты меня слышал?
Дон поднял на него взгляд, и Ежи даже чуть отшатнулся от несдерживаемой ярости, ярко транслируемой оттуда. — Ты чего? Это я!
