Когда, проводив Джелиле-ханым, Ибрагим вернулся на майдан, его окружили арестанты.
- Отец пятый день голодает? Где это видано, чтоб так постились?
- Он начал голодную забастовку.
- Как говоришь, забастовку? А зачем?
- Чтоб добиться справедливости для всех нас.
- Разве голодовкой чего добьешься? Я вон сколько себя помню, голодаю, а что проку?
- Его голодовка не твоя. Голодная забастовка - это борьба. Если он добьется чего хочет, мы все получим свободу.
- Свободу? То есть выйдем из этой кутузки?
- Если добьется, выйдем.
- Ай да отец! Дай аллах ему долгих лет... Все пойдем по домам...
- А если не добьется, умрет?
- Если не добьется, умрет.
- Я остаюсь. К черту! Пусть бросает свой пост. Пусть живет...
- Тебе легко говорить - один год остался. Посидел бы в моей шкуре еще десять...
- Я за убийство пятнадцать лет получил. Теперь, чтобы выйти, отца убить? Не пойдет. Скажи, чтоб бросил свой пост. Он не должен умереть.
- Пусть живет... Мы все пойдем! Пусть не умирает!..
Вечером пятого дня, опасаясь бунта в бурсской тюрьме, власти увезли Назыма Хикмета в Стамбул, положили в тюремную больницу Джеррахпаша...
Я гляжу на пожелтевшую газетную фотографию, снятую 14 апреля 1950 года. Назым в распахнутом пальто, с непокрытой головой - в Стамбуле уже тепло - идет по больничному двору. На его исхудалом лице едва заметная улыбка. Он смотрит куда-то вверх - то ли ему машут рукой из окна, то ли глядит на весеннее блеклое небо. Чему он улыбается - знакомому лицу, своим мыслям или воздуху родного города?
На шаг позади по бокам следуют два охранника. На их лицах, стертых, как старые медяки, сознание значительности момента и собственной важности.
Это не простые охранники. Тот, что ближе всех к аппарату, глядит в него, - комиссар, известный в уголовном мире Стамбула под кличкой Беспалый. На одном из процессов над патриотами, выступая свидетелем обвинения, он показал под присягой, что является руководителем политической тайной полиции и служит в охранке с 1915 года. Начинал как филер султанской полиции - выслеживал вольнодумцев. В годы оккупации, когда Стамбул был поделен интервентами на комендатуры, поступил на службу в американский полицейский участок Галата-Каракёй, ловил и допрашивал кемалистов, помогавших национально-освободительному движению. Охранка помещалась тогда в том же здании Санаеарьявдана, что и в пятидесятых годах. Разница теперь состояла в том что пытали не в подвалах, как при интервентах, а на верхних этажах, и не кемалистов, а коммунистов.
Видный турецкий коммунист С. Устюнгель вспоминает: «Однажды начальник отдела по борьбе с коммунизмом по прозвищу – это Англичанин прозвище он получил при оккупантах за службу в английской контрразведке – устроил мне очную ставку с текстильщицей Зийнет.
- Знаешь его?
- Не знаю.
Англичанин пришел в бешенство. Обернулся к стоявшему рядом Беспалому:
- У потаскухи грудной ребенок. А ну покажи себя !
Охранники набросились на женщину, сорвали с нее одежду… Беспалый длинными булавками прокалывал ей грудь. Но губы работницы выговаривали только два слова: «Не знаю!»
Вот кому была доверена в тот апрельский день важная государственная миссия доставить в больницу Джеррахпаша национального поэта Турции.
