Разве можно обсуждать с мамой собственные страхи и провалы, и она не будет винить тебя во всем? Разве бывает такое, что мама не делает замечаний по поводу твоей внешности? Неужели с ней можно шутить и смеяться? Как можно поверить в то, что мама знает твой образ жизни и принимает его? Или даже составляет компанию в твоих увлечениях? Многие скажут, что это естественно, ведь мама самый близкий и родной человек. Но есть люди, которые правда не могут поверить в дружеские отношения с матерями. И что же тогда делать? Пытаться поговорить и хоть как-то наладить контакт или просто закрыться окончательно? Эта история о детских травмах, комплексах, мечтах о счастье, настоящей и фальшивой любви и о родителях.
За тридцать пять лет своей жизни я раздумывала о самоубийстве ровно три раза. В тринадцать – когда в детской поликлинике мне нахамила мордастая регистраторша. В двадцать пять – когда было так хорошо, что казалось и жить дальше незачем. И сегодня.
Я толком не сплю почти неделю, мать за тонкой перегородкой нашего пентхауса храпит с мощностью военного вертолета. Каждую ночь я будто бы ложусь спать на взлетно-посадочной полосе, откуда ежеминутно взлетают «МиГи». Предусмотрительно взятые с собой беруши не помогают, мерзкие звуки храпа просачиваются даже сквозь эту защиту и доводят меня до истерики. Удается отключиться лишь к четырем утра, когда просыпается мать. Я проваливаюсь в черноту сна без видений, а она ждет до семи утра – смотрит старые записи юмориста Гальцева на Ютубе. Как только солнце показывается из-за гор, мать подскакивает с постели и идет меня будить – пора на пляж.
Подо мной лежак из искусственного ротанга, галька нагрелась до верхнего предела моего болевого порога, совсем близко плещутся холодные воды Которского залива. Слева от меня на трех лежаках расположилось веселое сербское семейство. Высокий отец с седыми волосами и правильными чертами лица, по которым еще можно разглядеть в нем былого красавчика. Его толстая жена с телом палеолитической Венеры в преступно откровенном купальнике: она тушит о гальку очередной бычок, докуренный до самого фильтра, и тут же другой рукой вытаскивает из пачки следующую дешевую сигаретку и скорее подносит ее ко рту. Между двумя затяжками жена успевает зайтись в тяжелом, надсадном кашле. Я жду, что вот-вот кусок ее прокопченных легких шмякнется на камешки и начнет немедленно поджариваться под полуденным солнцем. Ваша плескавица[1] готова, мадам. Сегодня этого не происходит, но кто знает, что будет завтра?
Между отцом семейства и его женой шныряют их малолетние дети. Детей много, как это принято на Балканах, – минимум трое. Они все время меняются местами с другими детьми на пляже, и угадать, где чей ребенок, мне не представляется возможным. Дети орут, плачут, едят мороженое, кидаются камнями, стреляют друг в друга из водяных пистолетов, тонут, теряются, ломают ноги, хотят пить, хотят пончик сомнительного происхождения с лотка местного разносчика выпечки, наступают в сотый раз на мои шлепки, рассматривают меня во все глаза, смеются, скандалят, обижаются, ищут клад – в общем, счастливо проживают свое детство. Они мне не мешают. Я умею переключаться на белый шум, умею сосредотачиваться на чем-то своем. В руках у меня смартфон, в смартфоне книга Нобелевского лауреата по литературе за 2015 год Светланы Алексиевич. Прекрасный выбор для подобного вида отпуска, в который раз убеждаюсь я за эти дни. Иначе бы давно – за буйки, под быстрый катер и до скорой встречи на том берегу Стикса.
Справа от меня со своего лежака пристально наблюдает за всем происходящим на пляже моя шестидесятипятилетняя мать. Она – эталонный образец бодипозитива: никогда не знавшие бритвы подмышки гордо выставлены на всеобщее обозрение, ноги с длинными темными волосами подставлены солнцу, под коленями, как по карте России, растеклась венозная сетка выпуклых рек. Лет двадцать назад я бы сгорала от стыда за нее, пряталась бы под полотенцем и всеми силами делала вид, что знать не знаю, кто эта странная женщина-йети. Сейчас, боже, как хорошо – сейчас мне всё равно.
