Есть ли у любви определение, одно ли и то же мы зовём любовью? Не меняется ли её содержание по ходу жизни? Может, любовь — это то что ты сам для себя так назвал, а для других это что-то совсем другое? Перефразируя слова доктора из "Формулы любви", — Любовь — предмет тёмный и исследованию не подлежит. Я не то, чтобы разобраться пытаюсь, просто собираю разные виды любви в коллекцию. Он любит Её? А Она Его? Может, вы сможете разобраться?
Под тиканье часов, под перезвон колоколов, под дребезг стёкол трамвая Он потянул край одеяла. Коснулся шершавыми губами маленькой ямки в окружении выгоревших до прозрачности волосков. Отросшая щетина кольнула нежную кожу, уютно смятую со сна. Она потянулась, выгнулась, пустила крепкую руку под спину.
— Доброе утро, — сказал Он, улыбаясь в Её пушок.
— Доброе утро, — сказала Она, зарываясь в Его ёжик.
— Мне слишком хорошо с тобой, — сказала Она, гладя Его плечи.
— Это как? — удивился Он.
— Это как расшитая узорами петля. Как отравленный, но восхитительно вкусный кофе.
— Я тебя не понимаю, прости, я не очень умный, — пожал плечами Он и поцеловал родинку под левой грудью.
— Ты душишь меня своей любовью. — Она перехватила его руку и прижалась щекой к сбитым костяшкам. — Я задыхаюсь от неё и скоро задохнусь совсем.
— Мне уйти? — Его сморщенный лоб и грустные глаза в ложбинке между холмиками её груди были так комичны, что Она прыснула.
— Не смотри на меня! — Она вжала Его голову в солнечное сплетение, туда, куда больнее всего бьют. — Я неумытая и ненакрашенная!
— Я больше всего на свете люблю смотреть на тебя, неумытую и не накрашенную, — прогудел Он ей в живот. — Я бы сам не давал тебе умываться и краситься, но ты отказываешься выходить такой из дома. Так мне уйти? Я не хочу, чтобы ты задыхалась.
— Ты всё равно не сможешь. И я не смогу. Это безнадёжно.
— И что делать?
Она округлила глаза и сказала зловещим шёпотом:
— Смотреть завороженно и не отрываясь, как я умираю.
— Хорошо, — сказал Он. — Сделаю кофе.
Пока Он варил кофе, Она положила на лицо подушку и училась дышать сквозь неё. Получалось плохо. Совсем не получалось.
***
Полгода назад Он шёл с тренировки, а Она лежала на обочине дороги. Сначала, как куча мусора, потом как бомж, потом как алкашка, потом Он увидел тонкие красивые ноги в порванных чулках и понял, что думал неправильно. Он всё же свернул. Она лежала молча, пока Он, сидя на корточках, искал у неё пульс, а как только достал телефон, захрипела, прокашлялась, тугая струйка слюны с кровью потянулась в траву под Её лицом.
— Не в полицию, — прохрипела Она.
— Что? — не понял Он.
— Не звони в полицию, — повторила Она, — и в скорую не звони. Пожалуйста.
Силы кончились, Она уткнулась в траву лбом и замолчала.
Он быстро ощупал её тело, и в этом не было ничего сексуального. Он знал толк в травмах. Она хрипло дышала и не обращала внимания на его умелые пальцы, бегающие по телу.
— Алкашня, — радостно сплюнула проходившая мимо бабка, давно сменявшая свою жизнь на чужие.
Ему было плевать. Он закинул сумку с мокрой от пота формой за спину и поднял Её на руки. Она застонала и обхватила Его за шею, доверчиво ткнувшись лбом.
В их первое утро Он собрал раскладушку на кухне, сварил кофе. Хотел принять душ, но побоялся Её разбудить. Он осторожно приоткрыл дверь в комнату. Она лежала на спине, отвернув голову к окну, и Её разбитое лицо было Ему не видно. Он взял кофе, одну чашку, только Ей, и тарелку с бутербродами: подноса у Него не было. Подошёл на цыпочках, а Она схватила подушку и закрыла ей лицо.
— Не смотри на меня, — сказала Она сквозь файбер. — Я уродина.
— Ты не сможешь пить кофе через подушку, — спокойно ответил Он.
— Поставь кофе и уйди, пожалуйста, — попросила Она.
— Зачем? В скорую ты запретила звонить, значит мне надо осмотреть твои раны.
— Да бли-ин, — простонала Она, но подушку убрала. Она лежала, зажмурившись, и закусив целую часть разбитой губы. Левый глаз полностью заплыл, на щеке чернела борозда запёкшейся крови. Он смотрел на неё, а видел мужской кулак с печаткой, врезающийся в лицо хорошенькой молодой девушки.
— Открой глаза, — сказал Он.
Один глаз, большой, цвета выжженного летнего неба, посмотрел на Него. Второй спрятался за разбухшими багровыми веками.
— Видишь меня обоими глазами? — спросил Он.
Она кивнула.
— Открой рот.
Все зубы были на месте.
— Высунь язык.
Слева язык был сильно прикушен, но ничего опасного.
— Ну что, доктор, жить буду?
Смотрит куда-то в потолок, чтобы не встречаться с Ним взглядом и давит из себя шутки, как засохшую пасту из тюбика.
"Смешная", — подумал Он — "И терпеливая… И очень красивая"
Когда зажили её губы, Он узнал, что Она очень любит говорить. Когда открылся второй глаз, оказалось, что он такой же красивый, как и первый. И ещё до того, как зажили синяки на Её теле, Она вошла ночью на кухню и залезла к Нему под одеяло. Утром Он вытащил остатки раскладушки на помойку, а новую покупать не стал, она больше им не нужна.
Она говорила без остановки, и Ему никогда не надоедало её слушать, но стоило спросить у Неё, как Она оказалась избитой на обочине дороги, наступала тишина, а Он почему-то больше не любил тишину.
***
Квартира, где нет Её, и где нет Её совсем — не одно и то же. Он пришёл с тренировки и понял, что Она ушла. Не в гости, не в магазин, не в кафе с подружкой, а совсем. Постель пахла Ей, но не было одной из его сумок, одежды, которую он купил Ей, косметики и духов. Не было телефона, не было записки, не было жизни, к которой он уже привык.
