— Да просто так. — Дженни передернула плечом, что можно было принять за признак безразличия, если бы Тай уже не узнал ее получше. — Разговоры у костра, вот и все. Чтобы скоротать время. Никто не заставляет вас отвечать.
— У меня есть свой участок на ранчо. Несколько лет назад отец выделил мне триста акров. Я развожу скот, стараюсь, чтобы люди Барранкаса не крали его. Можно сказать, что борьба между нашими семьями идет вот уже двадцать лет. — Тай перепробовал немало профессий, но всегда возвращался на ранчо: земля была у него в крови. — Вы когда-нибудь работали на ранчо?
— Было однажды. Около года. Еда была хорошая. А заработки вшивые, Я считаю, что это неплохая жизнь, если у вас есть земля.
— Ну а вы? Были когда-то замужем?
— Нет, Бог миловал. — Смех Дженни звучал неуверенно, словно ей не часто приходилось смеяться. — У меня не было работы, которая поощряла бы романтические стремления. Кричишь на мулов, обдираешь туши… где уж тут. — Зевнув, Дженни посмотрела на свою постель. — Я вроде вас. Не встречала еще мужчину, которого мне не захотелось бы пристрелить через три дня.
Дженни встала и поправила перевязь, потом распрямила затекшие плечи.
— Болит рука?
— А как вы, черт возьми, думаете? — Глаза у Дженни удивленно расширились. — Конечно, болит. Зверски.
Она запрокинула голову и поглядела на ночное небо. Несколько минут молчала, потом прошептала, обращаясь к далекой звезде:
— С Грасиелой все хорошо… правда? Убеди меня, что они пока не убили ее.
Острая тоска в ее голосе поразила Тая. Непонятно почему, но сердце его болезненно сжалось при виде тоскующей Дженни Джонс.
— С Грасиелой не случилось ничего страшного, — сказал он твердо. — Никто не собирается ее убивать. И мы вернем ее.
— Я знаю, что вернем.
Дженни повернулась к Таю спиной и вгляделась в пустыню и высокие кактусы, стоящие вокруг, словно часовые. Плечи ее опустились, и подбородок почти коснулся груди.
— Малышка просила Хорхе не убивать меня, — произнесла она задумчиво, глядя на свои сапоги. — Вы это слышали. Я такого и вообразить не могла.
Целую минуту стояла она потом в молчании; наконец негромко выругалась, отбросила ногой какой-то камень и побрела к своему ложу.
Тай вертел в пальцах кружку из-под кофе и смотрел на угасающий костер. Прежде он готов был поклясться, что Дженни связывает с Грасиелой только обещание, данное Маргарите. Теперь он в этом засомневался. Минуту назад он открыл признаки чего-то глубокого: похоже, он недооценил Дженни.
— Сандерс!
Тай поднял голову и глянул в ту сторону, где находилась постель Дженни.
— В чем дело?
— Мне нечего предложить мужчине, а вам нечего предложить женщине. Стало быть, не вздумайте поддаться вашему влечению. У меня под одеялом кольт. Сделайте только шаг в мою сторону — и я стреляю.
Тай возмутился:
— Боже сохрани! Неужели вы считаете меня недоумком, который полезет к женщине, готовой стрелять?
После долгого молчания она снова заговорила с ним из темноты:
— Просто оставайтесь по свою сторону костра.
Внезапно сделанное открытие расправило морщины у Тая на лбу. Он рассмеялся. Она думала о нем, чувствовала его присутствие.
— Дорогая моя, когда я буду готов удовлетворить это влечение, вы станете умолять меня забраться к вам в постель. Это я вам обещаю.
Невнятные восклицания донеслись до него из-под одеял, и Дженни рывком села.
— Не будет такого никогда! — яростно выкрикнула она.
— Будет, — сказал он спокойно, вылил на землю остатки кофе из кружки, потом направился к своей постели и откинул одеяло.
Кто бы ни лишил Дженни девственности, он сделал это грубо, и он, Тай Сандерс, намерен исправить положение. Она должна испытать более радостные ощущения, насколько это от него зависит. Думая об этом, Тай почувствовал острую боль вожделения.
Радость и смущение боролись на лице у Грасиелы. Она ехала домой. Домой, к тете Теодоре, к своей комнате, к удобствам асиенды и к слугам, которые создавали эти удобства, — одним словом, к спокойной жизни, как она ее понимала.
Но мамы там уже не будет. И значит, это уже другой дом. Слезы навернулись на глаза девочки. Обхватив колени руками, она сидела у костра и слегка дрожала: солнце уже ушло за горы, и вечерняя прохлада опустилась на просторы пустыни. Грасиела лениво наблюдала за тем, как кузен Тито снимает с седла крепко завязанный мешок и несет его к костру. Мысли девочки мгновенно собрались воедино. Шею покалывало. Грасиела резко выпрямилась, заметив, что в мешке что-то шевелится.
— Ты когда-нибудь ела змей? — улыбаясь, спросил Тито.
Не сводя глаз с мешка, Гарсиела встала. Больше всего на свете она боялась змей.
Придерживая мешок, Тито бросил жесткий взгляд на Хорхе, Карлоса и Фавре, и Грасиела внезапно ощутила ту же непонятную тревогу, которая время от времени посещала ее в течение всего этого дня. Широко раскрыв глаза, с пересохшими губами, девочка хотела отступить, когда Тито опустился возле нее на колени и положил мешок на землю, но дрожащие ноги ей не повиновались.