Она опустила кисточку в темно-синюю краску и принялась наносить ее на руки Джонаса. Большую часть заработка из кондитерской она тратила на художественные принадлежности, и Джонас надеялся, что она не израсходует сегодня краску впустую. Придерживая его за бицепс одной рукой, другой она намазала ему предплечье прохладной краской. Она зачесала волосы на сторону, и теперь, когда повернулась боком, Джонас мог разглядеть ее в профиль. Однажды в сентябре Ноэми надела мешковатую майку с широкими прорезями для рук, и, когда она двигалась, ему было видно ее ребра и край лифчика. Мэтт подловил его взгляд, когда он таращился на нее в кухне, и долго смотрел на сына непонятным взглядом. Теперь на ней был плащ, который больше напоминал платье. С каждым движением бегунок молнии плясал и звякал. Потянувшись к его второй руке, Ноэми повернулась к нему лицом, и вот тогда Джонас ее поцеловал. Он поцеловал ее, потому что иногда ему не спалось ночами и он был почти уверен, что слышит ее сны. Он поцеловал ее, потому что она носила маску и ему нравилось то, что было под ней. Он поцеловал ее, потому что она просила задать побольше по французскому и ей было наплевать, что остальные ее за это ненавидят. Он поцеловал ее, потому что она никого не боялась, но испытывала страх перед маяком. Он поцеловал ее, потому что был возбужден, потому что смутился, потому что не знал, как рассказать ей о своих чувствах словами. Он поцеловал ее, потому что чувствовал себя важным и настоящим рядом с ней и ему хотелось, чтобы она тоже так себя чувствовала, но другого способа он не видел. Он поцеловал ее по миллиарду других причин, о которых в тот момент он не думал.
Единственное, что он понимал, – это то, что ему хотелось ее поцеловать, и он думал, что она тоже этого хочет.
Ноэми резко отстранилась. Джонас оставил темный отпечаток ладони на ее правой скуле и еще немного на шее, где держал ее лицо рукой. Она широко распахнула глаза и приложила пальцы к нижней губе. Сначала ему показалось, что так она смакует прикосновение его губ. Потом он подумал, что оцарапал ее кольцом в губе. Он не успел ничего сказать: ее лицо словно обратилось в камень. У нее были широкие темные брови, и, когда она злилась, они придавали ей суровый вид.
– Зачем ты это сделал? Это серьезно, Джонас. Я честно привела тебя сюда, чтобы фотографировать.
Он провел пальцами по волосам и остановился, приложив ладонь к макушке. Он ошибся. Ему показалось, что с него вот-вот облезет вся кожа, обнажая саднящую душу.
– Прости меня, – сказал он.
Зачем он вообще ее поцеловал? А люди разве спрашивают друг друга, когда хотят поцеловаться? Его раньше никто не спрашивал. Как он допустил такую оплошность? Теперь она и видеть его не захочет, и ее можно понять.
– Ладно, ничего. – Она сделала шаг назад. – Хочешь пойдем домой?
– Нет.
Да.
– Нет, я хочу помочь.
Ему хотелось исчезнуть, но если он откажется сейчас, то какой вывод она сделает? Твои фотографии ничего для меня не значат. Я пришел сюда лишь по одной причине, и ты лишила меня того, чего я хотел.
Все это было неправдой.
– Прости меня, – начал он снова. – Я это, хм, я просто совершенно не разбираюсь в таких вещах. Как оказалось.
Вторую руку она красила, отойдя на шаг назад, и больше не поддерживала его руку. К тому времени, как она закончила, у него ныли мышцы. Потом Ноэми запустила бледную, иссиня-белесую дымовую шашку; в метре от Джонаса появилось облако.
– Подойди так, чтобы дым слегка скрывал твое лицо, – сказала она. – Ничего, если будет немного видно голову. Я потом подретуширую.
– У тебя что, есть запас дымовых шашек?
– Ага. Еще и разноцветных.
Пока она фотографировала, они оба молчали. Изредка Ноэми давала ему указания, но на этом все. К его облегчению, из-за чего он почувствовал стыд, погода вскоре вмешалась в их планы. Небеса разверзлись, и часть неловкости смыло водой. Морось быстро перешла в потоп, и они побежали к «Лэмплайту», но все равно промокли до нитки.
Громче всего дождь стучал на третьем этаже, поэтому Ноэми туда и направилась. Она переоделась в сухое и прошествовала по коридору в одну из двух пустых комнат. Там в камине размещалась целая коллекция белых свечей: они были расставлены по каминной полке и в самой топке тоже. Она закрыла дверь, чтобы Розенкранц с Гильденстерном не забежали и не подожгли дом. Потом зажгла одну за другой свечи, выключила лампу и забралась под одеяла. Там она лежала в полутьме, не до конца понимая, что только что произошло, чего она хочет – или не хочет, – вообще ничего не понимая.
– Ты в порядке? – спросил Неизвестный.
– Да, – ответила она вслух.
Джонас позвал ее из коридора. Он просунул голову в дверь; за головой последовало все остальное. Он успел смыть краску, переоделся в футболку с логотипом Nerv и серые домашние штаны.
