— Яков, извини, что я похозяйничала в твоих вещах. Я просто хотела посмотреть еще раз на портрет. Он мне очень нравится. Пусть это только фантазия князя. А потом я подумала, что раз про тебя и князя и так уже известно, то больше нет смысла его прятать. И поставила его сюда. Конечно, я должна была только предложить тебе это сделать, а не делать самой, ведь это твоя вещь и твоя семья…
— Аня, мне самому нравится этот портрет. Очень нравится. Как и тебе. Ты сделала то, на что я сам бы, возможно, и не отважился, — честно сказал Яков Платонович. — По крайней мере пока. Знаешь, быть незаконным отпрыском это все же немного… неловко… стыдно? Даже не знаю, как точно сказать… Ты же понимаешь, что я немного бравирую, делаю вид, что меня это не задевает. Когда я разговаривал с Трегубовым и с Коробейниковым, я держался так, будто быть побочным сыном князя — это самая обычная ситуация, которая не стоит и разговоров о ней. На самом деле пока я чувствую себя комфортно относительно своего происхождения только с тобой и с Павлом. И более или менее с твоим отцом. Что же касается других людей — мне нужно время, чтоб действительно быть безразличным к чужому мнению, а не просто казаться таким. Но ты правильно сделала, что поставила портрет на видное место. Я бы и сам поставил его рано или поздно.
Яков показал Анне молитвенник и страницу, на которой было фамильное древо Ливенов. Анна собственными глазами увидела, что Jakob Stollmann был записан среди Ливенов. Единственный не-Ливен среди отпрысков баронов, графов и князей, у которых отцами были мужчины с фамилией Lieven. Анна вздохнула, почти всхлипнула, у нее разрывалось сердце от боли за любимого мужчину. То, что он не стал князем, было совершенно неважно. Ей хотелось плакать оттого, что у Якова была такая непростая судьба, что в его жизни, особенно в детстве и юности, было столько страданий… Что он всю жизнь был один, никому не нужный… Если бы Штольман по-настоящему принял его как сына. Если бы Ливен потом рассказал Якову о себе, только ему одному. Сказал, что он — его отец, но не может открыто заявить об этом, но, если Яков захочет, они будут поддерживать отношения, пусть и в тайне ото всех. Разве бы Яков не смог понять этого? Иметь отца, с которым негласная связь — лучше, чем не иметь вовсе никакого… Анна боялась, что не сдержится, а она не хотела, чтоб Яков расстраивался еще и из-за ее переживаний. Она вернула молитвенник мужу и сказала, что рассмотрит его подробнее в другой раз, а сейчас лучше почитает роман, до которого у нее так и не дошли руки. Она обняла мужа и поцеловала его.
Яков видел, что Анна была почти готова расплакаться, она даже закусила губу. И знал причину — он сам, точнее то, какой незавидной оказалась его доля. Он прижал ее покрепче:
— Аня, даже не вздумай… Не стоит это твоих слез… Для меня теперь совсем неважно, что было в прошлом. Для меня важно только то, что у меня есть ты, что мы вместе. Это для меня самое главное в жизни.
Штольман решил подробно изучить фамильное древо Ливенов как-нибудь потом. Сейчас же он обратил внимание только на последние два поколения. Интересно, что из всех пяти братьев только старшему Дмитрию не досталось немецкого варианта имени. Отец записал его по-латински как Деметриус. Остальные — все записаны как и положено немцам: Григорий — Грегор, Евгений — Ойген, Михаил — Михаэль и Павел — Пауль. Видимо, когда старшего сына крестили, не было другого, более подходящего для православного, но немецкого ребенка имени, чем Дмитрий.
Запись o незаконном сыне Деметриуса не была новой, чернила уже поблекли, значит, Дмитрий Александрович внес его в родословную не перед смертью, когда рассказал о нем своему брату Павлу, а давно, скорее всего, когда узнал о сыне после смерти Кати… Штольман в очередной раз подумал о своем настоящем отце, смотрящем теперь на него с семейного портрета. О человеке, давшем ему жизнь и, как оказалось, принимавшем тайное участие в ней на протяжении многих лет. О мужчине, которого он видел только раз всего несколько мгновений, но не знал, кем он ему приходился. Об отце, который так за всю свою жизнь и не смог решиться на то, чтоб открыться своему внебрачному сыну, и у которого хватило смелости только перед смертью поведать о нем своему брату. Он понимал, что Дмитрий боялся отца-деспота и не отважился заявить о своем побочном сыне. И помнил, что он писал в своих заметках, что негодует оттого, что ему все время приходится оглядываться на отца. А когда ему не нужно будет больше этого делать, Яков будет уже слишком взрослым, чтоб он вошел в его жизнь… Да, когда старый князь умер, Якову было где-то двадцать-двадцать один, конечно, уже взрослый человек, чтоб заиметь в этом возрасте другого отца, но ведь и не почти сорок, когда он, наконец, узнал об этом… Да и Штольман-отец к тому времени уже умер. Никто бы не чинил препятствий к тому, чтоб Дмитрий Александрович каким-то образом дал о себе знать внебрачному сыну. Но князь не предпринял никаких попыток заявить о себе…
