— Считаешь, мне надо? Считаешь, скрываю некий грех?
— Тебе находить надо, а ты теряешь.
— Все мне подсказывают, где находить, что находить, а я хочу дожить спокойно, потому что война окончилась и я не хочу, таскать ее за собой.
— Думаешь, если забудешь прошлую войну, спасешься от всех?
— От каких еще всех?
— Вчера на улице Сен-Жак на Монпарнасе я встречался с участниками движения за мир, объединившимися в организацию «Призыв ста». Я сказал им, что тот мир, который мы сообща хотим защитить, начался после нашей Победы. Они глядели на меня удивленно, а иные и слушали недоверчиво. Этих самых «иных» убедили, что каждая война, мол, отдельная. Но ведь, если кто-то останавливает распространение правды о предыдущей войне, вызревает новая.
— Если следовать, Володя, твоей логике, то и я способствую новой бойне.
— Тем, что стремишься позабыть старую, тем, что других приучаешь к забыванию.
— Володя, не говори красиво! Ты же знаешь, кто я такой.
— Не знаю.
— Но была война!
— Было и после войны.
— И посему великий грех — забывать?
— Когда я вчера встречался на Сен-Жак с участниками «Призыва ста», на улице патрулировали неофашисты из организации Ле Пена. Они несли плакаты: «Освободите Клауса Барбье!» На части неофашистов были ослиные головы из папье-маше, а на груди плакаты: «Я осел! Я верил, что Барбье или еще кто-нибудь из членов антикоммунистической организации мог убивать невинных!» Они уже называют СС скромно «антикоммунистической организацией», а эсэсовца Барбье «невиновным»!
— При чем здесь я?
— При том, что ты знаешь и не говоришь правды. А они знают и лгут. Значит, по сути, ты за них!
Виктор замолчал, и я еще раз подумал, сколько лет и сколько судеб между нами сегодня. Оценивая все происходящее, все равно возвращаюсь в детство, будто к межевому столбу.
С той поры, как мы расстались, у него была жизнь, рассказывать которую Виктор не спешил и хотел забыть, как все прожитые дни, включая вчерашний. А я?
Меня судьба уравняла с целым народом. А его?
Когда мне встречаются сверстники, которых я знал несколько десятилетий назад, всегда стремлюсь разузнать, до скольких лет, до какого именно времени были мы вместе, рядом, в одинаковых условиях. Даже разные школьные годы были будто разные эпохи: до того, как в классах затопили; до того, как роздали первые учебники; до того, как впервые привезли парты. У меня было очень много общих переживаний и впечатлений с миллионами людей, доселе берегу в себе это чувство.
Однажды во всех классах нашей школы вывесили плакат, где в картинках повествовалось о героическом поступке киевского школьника, спасшего полковое знамя. Удивительно, но ни у кого не было чувства, что рассказанное на плакате событие случилось недавно. Война продолжалась, а плакат рассказывал о подвиге, повторить который не удастся никому из нас: радио транслировало праздничные салюты и концерты, а Красная Армия перешла уже государственную границу и ее полковые знамена развевались на неведомых европейских ветрах.
Николай Василенко (я тогда все искал на улицах взглядом нашего друга Кольку из оккупационных лет и поэтому относился к Василенко с нежностью — он был единственным Колькой на весь класс), чей отец после ранения, демобилизованный возвратился домой, ежедневно рассказывал нам невероятные истории о европейской жизни, о городах и селах с труднопроизносимыми названиями, где наша доблестная армия колошматит фрицев на пути к Берлину, позабыв о трудном начале войны. В газетах публиковались указы о присвоении геройских званий; уже первые демобилизованные постукивали костылями и позванивали медалями; в городе работали не только школы, но и университет, куда из действующей армии отозвали нескольких профессоров. В воздухе пахло Победой и миром.
Мне до сих пор жаль себя, до сих пор странно, как я, ребенок, все это выдержал. И в то же время мне жаль тех, кто не пережил этого, не прошел моих школ формирования характера. Собственно, школы были не только мои, учились мы массово…
Нас было в классе сорок два мальчика, все разные по возрасту, знаниям, опыту. Еще напишут книги и снимут фильмы о том, что именно почувствовали взрослые, возвратившись с войны и засев за парты; В конце Великой Отечественной ощущение возвращения с войны было у каждого из нас.
Мы все возвратились с войны, кто выжил. Мы понесли потери, ведь слишком уж многих сверстников растеряли в дыму и в огне. Кое-кто погиб в бомбежку, кто-то остался в эвакуации, кто-то просто исчез, как Виктор, а некоторые заболели и не выздоровели. Война продолжала убивать нас: никогда не видел я столько детских похорон, как в ту пору.
Но мы выжили! Поскольку послевоенное время еще не наступило, мы учились по невесть как уцелевшим учебникам, порой была единственная книга на класс. Иногда полурока уходило на то, чтобы продиктовать нам домашнее задание. И это объединяло. Когда оказалось, что у одного из моих одноклассников был учебник, утаенный от всех, прижимистого владельца книги нарекли «жмотом», а в те годы сообщества не было клички позорней.
