Да, я знал, что Цаппи с неподражаемой наглостью явился на глаза матери Мальмгрена и передал ей компас сына. На многочисленных газетных фотографиях я видел сильное, наглухо запертое лицо госпожи Мальмгрен и рядом несмущенное, горбоносое, с массивным подбородком лицо Цаппи. «Он приказал нам уйти, и мы ушли, — говорил Цаппи. — Вы знаете, каким волевым человеком был ваш сын, разве смели мы ослушаться?» Это были сильные слова, и госпожа Мальмгрен наклонила седую голову. «Довольно, я удовлетворена вашими объяснениями». Мальмгрены — родственники знаменитого Норденшельда, погибший метеоролог был женихом Анны Норденшельд, для семьи Норденшельд-Мальмгрен Арктика — это почти вотчина. Своим ответом госпожа Мальмгрен реабилитировала не столько Цаппи, сколько Арктику, сняв с нее подозрения в ужасном преступлении.
Я так и сказал Кристелю. Он косо наклонил голову, это движение нельзя было счесть за согласие, скорее оно изображало усиленное внимание. Но чему внимать-то? Я сказал всё и ждал ответа. Кристель молчал, и тогда я спросил без всяких околичностей:
— Вы не верите, что Мальмгрен был съеден?
Нежный младенческий румянец залил лицо Эйнара Кристеля, оплеснул лысину и зарозовел сквозь белый пух на висках, в заветренности щек розовое обрело коричневатый оттенок.
— Я категорически отвожу это гнусное подозрение!
Мне подумалось: наконец-то истина откроется мне. Все оправдательное для Цаппи, что я слышал от участников спасательных экспедиций, читал в книгах и журналах, не обладало окончательной убедительностью.
— То, о чем вы меня спрашиваете, невозможно, потому что было бы слишком унизительно для достоинства человека, — твердо сказал Эйнар Кристель.
Слова его прозвучали как символ веры. Это было истинно по-шведски. Достоинство человека необычайно высоко стоит в этой сказочной преуспевающей стране. Оно поддерживается качеством окружающих человека вещей, уровнем жизни, обилием электрического света, озаряющего каждого гражданина Швеции. Я видел, как полицейский остановил водителя, совершившего — даже по безмерно снисходительным шведским дорожным правилам — грубое нарушение, и вручил ему повестку в суд. Я сказал своему таксисту тоном превосходства: «Надо же, за такую чепуху — в суд! У нас штрафуют на месте». — «Не может быть!» — потрясенно сказал таксист. «Честное слово!. Раз-два, оштрафовали, выдали квитанцию, — и привет!» — «Но как же так выходит, ваш полицейский берет на себя функции обвинителя и судьи одновременно?» — «Ну да!» — ликовал я. «Но это же юридический абсурд! Вам должно быть предоставлено право защиты, право привлечения свидетелей. Ведь полицейский, остановивший вас, может ошибиться, как и всякий человек, и если он один заменяет весь суд, то где гарантии справедливости?» Шофер даже вспотел от негодования. Неловко посмеиваясь, я сказал, что в таком мелком, пустячном деле лучше обойтись без излишних утомительных формальностей, так сказать, по-семейному: милиционер мне вроде отца родного, ну, а разве обидно пострадать, пусть и зазря, от доброй отцовской руки? «В вопросах права не бывает мелочей, — тихо сказал шофер. — Большая несправедливость рождается из малых отклонений». И он замолчал на весь остаток пути…
Аргументация майора Кристёля вопреки ожиданию оказалась самой отвлеченной из всех мне ведомых, она вообще пренебрегала фактами и строилась на уважении к незыблемому нравственному закону, якобы управляющему человеческим существом при любых обстоятельствах. Быть может, та же причина заставила несчастную мать Мальмгрена принять объяснения Цаппи?
Я рассказал Кристелю о посещении Упсалы, о том, как мучительно трудно было отыскать памятник Мальмгрену, о том, что имя его ничего не говорит упсальцам, даже в стенах института, где он некогда работал. Странным, необъяснимым кажется мне это забвение героя, эта расточительность в отношении того, что должно быть гордостью страны, высоким примером для молодежи.
— Но он был неудачником! — сказал майор Кристель и снова покраснел.
Тогда неудачниками были и Амундсен, погибший в волнах океана, и Джордано Бруно, и Жанна д’Арк, сгоревшие на костре, а величайшим удачником — владелец гомеопатической аптеки, о смерти которого на восемьдесят седьмом году жизни с глубоким прискорбием сообщила сегодня газета «Дагенс нюхетер».
— По господствующим у нас воззрениям в известной мере так оно и есть, — наклонил голову Кристель. — У нас не любят неудачи, провала, гибели. Поймите, я выражаю не свою личную точку зрения, для меня память о Мальмгрене священна. Вы, наверное, будете шокированы, но забвению Мальмгрена способствовала и темная история его гибели и особенно мировой скандал, разразившийся вокруг его имени.
— Мальмгрена замалчивают как нечто не вполне приличное? — сказал я.
— Ну зачем так резко? Скажем, как нечто тревожащее, смущающее человеческую душу, неблагополучное, наконец! — Мне показалось, кроткий майор вдруг рассердился.