Психолог всё время задавала мне вопросы, что-то рассказывала, но её голос был для меня как радиопомехи — бессмысленный шум. Мне было скучно. Я не думала ни о ней, ни о себе. Я просто смотрела в окно, наблюдая, как ветер колышет деревья и разносит листья, которые начали опадать раньше времени. В солнечные дни я почему-то чувствовала себя хуже, чем в дождливые. В пасмурную погоду я слышала завывания ветра, ощущала, как дрожь от прохлады и сырости медленно разливается по телу, и это хоть немного будоражило меня, напоминая, что я ещё жива. Иногда, выходя к реке, я долго держала ноги в холодной воде, надеясь хоть что-то почувствовать. Мне казалось, что если кожа начнёт колоть от спазма или онемения, мне станет легче, но все было тщетно.
В детстве мы с сёстрами подолгу могли резвиться в холодной речной воде, а потом слушали причитания мамы о том, что наша кожа посинела, и, если мы будем такими беспечными, наши конечности рано или поздно отвалятся. Мы были слишком счастливы и заняты игрой, чтобы почувствовать колющую боль или обморожение кожи, но сейчас я не чувствовала ничего по другой причине. Пустота изо дня в день вторгалась в моё сознание, сменяя неумолимо раздирающие мои сны кошмары. Возможно, моё тело специально заглушало все чувства, боясь самой страшной из них — боли. Я не была готова к тому, с какой силой она может обрушиться на меня, поэтому просто смотрела на воду и надеялась, что однажды, зайдя в неё, больше не выйду.
Несколько раз я видела, как Ана тихо плакала, наблюдая за мной, но ничего не говорила. С каждым днём в её глазах таяла по крупице вера в то, что всё наладится, оставляя лишь боль утраты прошлого, которое мы имели и так беспечно потеряли. Я хотела дать ей надежду, но не могла — у меня её не было. Я лишь искала спасение в освобождении.
Шестой сеанс у психолога казался начался как обычно. Она всматривалась в меня и задавала вопросы о моем самочувствии и прочей ерунде. Я будто ждала момента, когда она сдастся и, выйдя из себя, бросит эту затею. Но, похоже, сдаваться она не собиралась: спустя минут пять она перестала со мной разговаривать и просто молча смотрела на меня всю оставшуюся часть сеанса. Я бросала на неё вопросительные взгляды, пытаясь понять, чего она добивается, но она продолжала упорно молчать. Минут через пятнадцать её пристального взгляда я вдруг почувствовала что-то непривычное — то, чего не испытывала последние три недели. Внутри меня закипало раздражение. Я начала злиться на неё, хоть в глубине души и осознавала, что она ни в чем не виновата. Не выдержав, я пристально посмотрела на неё в ответ и заметила, как она усмехнулась. Это была последняя капля.
— Вам смешно? — я не ожидала, что произнесла это вслух, и вздрогнула, испугавшись собственного голоса, которого не слышала уже более трёх недель.
— Да!
— И что же смешного во мне? — опомнившись, я злобно уставилась на неё. Внутри нарастало недовольство, и казалось, что я впервые за долгое время ощущала хоть какие-то эмоции.
— Всё! — ответила женщина средних лет, ехидно улыбнувшись.
— Мне по слову вытягивать? — я закипала ещё сильнее, стиснув зубы.
— Вы и слова не говорили за последние три недели.
— Вот, говорю!
— Слышу.
— Мм, я знаю, что вы пытаетесь сделать.
— И что же?
— Вы пытаетесь меня разозлить.
— С чего бы?
— Вызвать эмоции! Могу вас расстроить — ничего не выйдет, — в этот момент я ощущала себя словно маленький мстительный ребёнок.
— Я бы не была так уверена. Сейчас-то вы со мной разговариваете, значит, я не так уж и плоха.
— Да пошла ты!
— Я бы даже сказала, что удивительно, насколько хороша! — она не обиделась, а наоборот, улыбнулась ещё шире.
— А ты смешная, — бросаю я со всей злобой, встаю и ухожу из комнаты.
Так прошли ещё три недели, и наши встречи с Николь стали проходить дважды в неделю. Злость постепенно уступала место другим эмоциям. Было больно. Нет, не просто больно — это была невыносимая боль!
Утро среды началось, как и все последние дни октября. На улице стояла прохладная погода, Ана в тапочках и тёплой пижаме готовила нам сырники, а я щёлкала каналы по телевизору. Везде говорили о скорой зиме и подготовке к праздникам.
— Завтрак готов.
— Иду.
— Кофе или чай? — спросила Ана, когда я зашла на кухню. В нос ударил неприятный запах.
— Лучше кофе. Чем так воняет? — я уставилась на Ану.
— Я ничего не чувствую, — пожала плечами сестра.
— Запах будто что-то скисло или протухло, — я начала принюхиваться ко всему, что стояло на столе. Поднесла к носу йогурт, и тошнота тут же подкатила к горлу. Сорвавшись с места, я побежала в туалет. Меня рвало так, словно протухло что-то внутри меня.
— Ты в порядке? — Ана зашла в туалет.
— Я не знаю. Видимо, вчерашняя курица всё-таки была не свежей, — предположила я и начала смеяться, хотя чувствовала себя ужасно.
— Блин, я же говорила тебе не есть её, — Ана не успела закончить фразу, как меня снова стошнило.
— Давай я съезжу за таблетками.
— Да, было бы отлично, — кивнула я, отстраняясь от унитаза.
Весь день прошёл ужасно, меня постоянно тошнило. Я не знаю, что не так с той курицей, но очевидно, что дело плохо.