Зверь отреагировал на женский голос. Зов повторился: «Дархан!» — и он радостно потрусил к двери. «Благодарю тебя, милосердный Боженька!» — мысленно воскликнул Сервас. Больше всего на свете ему хотелось бежать в обратную сторону, но он справился с собою, схватил по пути кипу бумаг со стола, положил сверху календарь и оказался в дверях одновременно с женщиной и псом. Незнакомке было около сорока, она была одета со вкусом и явно уверена в себе — майор сразу отметил ее властную манеру держаться. Она замерла на пороге, и на ее лице появилось выражение недоверчивого недоумения. Мартен молился, чтобы она не опознала фуражку — и не заметила испарину у него на висках.
Он улыбнулся и показал ей календарь:
— Добрый день, мадам…
Его голос после всего пережитого испытания прозвучал удивительно спокойно, профессионально и на редкость твердо. Он быстро пошел мимо — пес посмотрел на него с подозрением, но не зарычал, — почувствовал спиной, что женщина обернулась, и спустился по ступеням к своей машине, ожидая оклика. Сбежать, как вор, он не мог — в этом случае дама почти наверняка запишет номер его автомобиля… Сердце майора билось, как загнанная лошадь. Он бросил фуражку и календарь на пассажирское сиденье, спокойно обогнул машину, сел за руль и поехал по аллее. В зеркало ему было видно, что ни женщина, ни клыкастое чудовище его не преследуют. Она, должно быть, играет с собакой или сообщает Фонтену о визите подозрительного почтальона. Через несколько минут — или часов — хозяин дома обнаружит, что со стены в кухне сорвали календарь, а с письменного стола забрали бумаги. Позже он, возможно, заметит, что пропала его фуражка, и оба придут к выводу, что это была попытка ограбления — к счастью, неудавшаяся. Женщина наверняка не сообразила записать номер машины — ей это было ни к чему. Сервас счел, что ему повезло: из полиции его не выгонят, живая машина для убийства не разорвала его на куски, и он выяснил, что Леонард Фонтен интересуется темой преследования…
Она вышла из лифта и позвонила Илану:
— У тебя получилось?
— Да, — ответил ее коллега.
— Отлично. Можешь переслать мне на почту?
— Конечно. Кристина…
— Да?
— Как у тебя дела?
Женщина хотела было рассказать об Игги, но не стала.
— Все хорошо, — сказала она коротко. — Спасибо за запись.
— Держи меня в курсе.
— В курсе чего?
— Ну, не знаю… Того, что происходит…
— Угум…
Мадемуазель Штайнмайер открыла дверь и, как это ни странно, почувствовала облегчение: раз уж для нее не осталось ни одного безопасного места в этом городе, нет смысла скитаться по углам. В любом случае со страхом она рассталась — там, над пустотой.
Она быстро обошла квартиру. Ничего необычного. Ни CD с очередной оперой, ни других следов вторжения чужака. Она открыла один из чемоданов, вынула оттуда запеленутое наподобие мумии тельце Игги и отнесла его в ванную, после чего сделала еще один звонок.
— Слушаю вас… — ответил ей хорошо знакомый голос.
— Жеральд? — все же уточнила журналистка.
На другом конце провода замолчали.
— Я знаю, ты не хочешь со мною разговаривать, — решительным тоном произнесла женщина, — и понимаю, почему. Но все, что тебе рассказали, все, что ты принял за истину…
—
«
— То, что я принял за истину? — повторил мужчина, как будто услышал самую большую глупость на свете.
— Да. То, что принимаешь за правду, таковой не является. И у меня есть доказательство.
Тяжелый вздох в трубке:
— Господи, Кристина, о чем ты?
— Пораскинь мозгами, Жеральд! Подумай, что ты знаешь
— Кристина, я…
— Удели мне пять минут своего драгоценного времени, пожалуйста. Ты кое-что послушаешь и сам решишь, чему верить, а чему нет. После этого я оставлю тебя в покое. Навсегда — даю слово. Мне нужно всего пять минут; думаю, я это заслужила.
— Когда?
