– Наверное хуже. Если бы вы сломали ногу, то лежали бы в постели и стонали, а теперь очень мило принимаете гостя… Даже любезнее, чем он ожидал!.. До свидания.
Матрешкин двусмысленно улыбнулся и, поклонившись, вышел в переднюю.
– Грубиян! – сказала ему вслед Зоя Федоровна и ответила ему такой же улыбкой.
Через две минуты после того, как ушел Матрешкин, в передней опять раздался звонок. Какой-то субъект в порыжевшем от времени пальто, с подвязанной носовым платком щекой, стонущий слабеньким голосом спрашивал, здесь ли зубной врач.
– Здесь, здесь! – ответила кухарка.
– А дорого берут? – осведомился субъект.
– Не знаю, спросите у самих!..
– Ох! – простонал субъект.
Зоя Федоровна слышала этот разговор и на минуту мысленно остановилась над вопросом: "В состоянии ли она принять пациента после такой нравственной встряски?" Ей казалось это как-то удивительно неподходящим к ее настроению, даже оскорбительным. Но вспомнив, что ее планы насчет лучшего будущего позорно разбиты, она подумала: "А хлеб зарабатывать все-таки нужно, несмотря ни на что!"
– Скажите, что здесь не торгуются… Сколько может, столько и заплатит! – заявила она кухарке.
Через минуту вошел в комнату субъект, у которого, если бы даже у него щека не была подвязана носовым платком, на лице было написано, что ничего на свете он так не желает, как того, чтоб ему вырвали зуб.
Прошло четыре дня после того, как Рачеев был у Баклановых.
Он возвратился домой часов около двенадцати ночи. Его заинтересовало какое-то литературное чтение в одном общественном зале, где он мог видеть литераторов, художников и артистов. Читали в общем скверно, но аплодировали много. Публика ходит на такие вечера не для того, чтобы слушать, а чтобы видеть наружность чтецов. Все были люди с именами, и он пошел за тем же.
Едва он вошел в подъезд гостиницы, как дверь за ним опять отворилась и вошла какяя-то девушка в простой драповой кофточке, в шерстяном платке. Он непроизвольно обернулся и узнал горничную Баклановых. Это его поразило.
– Вы ко мне, должно быть? – спросил он.
– К вам. От барыни… – отвечала горничная. Щеки ее раскраснелись от холода; она тяжело дышала от быстрой ходьбы.
– А что?
– Да с барином что-то неладно… Сейчас приключилось…
– Что такое? Заболел?
– Заболели… Доктор теперь там. Сказал – нехорошо, говорит… Они, говорит, переработались… Да вот записка от барыни…
Рачеев схватил записку. Это был клочок бумаги, сложенный втрое, без конверта. Катерина Сергеевна писала карандашом:
"Дмитрий Петрович! Ради бога сейчас приезжайте! С Колей творится ужасное. Я потеряла голову. Доктор сказал: переутомление. Я в отчаянии. Я во всем виновата и кляну себя! Не медлите ни минуты. Е. Бакланова".
Дмитрий Петрович к себе не поднялся.
– Едемте! – сказал он горничной.
Они вышли на улицу и взяли извозчика.
– Вы говорите, это сейчас с ним сделалось? – спрашивал он у горничной.
– Не больше полчаса!
– Но что же именно? Какая болезнь?
– Бог его знает. Плачут, прямо, – навзрыд, все равно как малый ребенок… Ей-богу, я даже смотреть не могла, сама заплакала. Лицо руками закрывают. Они были вздремнувши, и что-то им привиделось такое… Паук, что ли, какой-то громадный… С этого паука и началось… Переработались, значит…
– Гм… А перед этим все было благополучно? Катерина Сергевна была здорова?
Он не хотел спросить горничную прямо: не было ли супружеской сцены, но, кажется, горничная поняла его. В доме Баклановых выражения "барыня нездорова" всеми понималось в том смысле, что Катерина Сергеевна расстроена и не выходит из спальни.
– Что-то было такое после обеда… Барыня что-то кричали, плакали… Барин выбежал из спальни… Руки в волосах, глаза горят, да в кабинет, да грохнулись на диван, лицом вниз, да так и пролежали до ночи… А потом это и приключилось… Это у нас часто бывает, – продолжала горничная, обрадовавшись, что спутник слушал ее, – барыня этак-то чуть не каждый день расстраивают себя, да барин сходит к ним в спальню, поговорит, и они успокоятся. А с барином это в первый раз. Не выдержали, значит… Надо полагать, они-таки переработались, потому чуть не две недели с места не вставали и пера из рук не выпускали…
Дмитрий Петрович довольно ясно представил себе картину того, что произошло у Баклановых. Двухнедельная работа должна была до крайности утомить нервы Николая Алексеевича. Он уже и тогда, когда говорил с ним после обеда, был хрупок. Эта бледность, худоба, эта болезненная нервность, которая сквозила в его словах, – все это не обещало ничего хорошего. Но он и после этого работал еще несколько дней. До какого же напряжения должны были дойти его нервы? После такой работы его мог бы укрепить ряд приятных ощущений. А тут подвернулась сцена. Он так близко к сердцу принимает настроение Катерины Сергеевны. Понятно, что это его доконало.
Однако Рачеев ни на минуту не подумал о том, что его положение внушает серьезные опасения. Человек он в общем здоровый и крепкий и, конечно, вынесет это.
