В общем вооруженный адресом, посланием с выздоровлением, написанным страшным и ужасным подчерком на открытке понес его Таньке. Были конечно сомнения стоит ли эту писанину показывать, тем более я не помню, что бы я ее писал. Может это было в ту самую субботу, которая исчезла из моей жизни? Где я был? Что делал? Может просто спал? А может я нашел вход в красную комнату, ну знаете, ту что «Черный вигвам» еще называется? Подумав добавил коробку конфет, благо налевачил, за воскресенье неплохо, не только же ради хоккея я там сидел.
— Как мило — прочитала она послание, а я усиленно наливался багровой краской. И уже сто раз пожалел, что не выбросил его. — Значит правда пишешь стихи?
— Это песня.
— Э-э, в смысле?
— Ну эти строчки медленные, а эти быстрые — пояснил я, — и паузы тут и вот тут, как бы мотив ритм, и все такое…
— Слушай, у меня действительно есть парень, — остановила она меня и развела руками.
— А если просто их читать, то будет немножко нескладно. А в песне можно иногда и не складно, за счет мелодии все исправить… — на автомате закончил я, словно не слышал ее высказывание. Помолчал, и все же спросил — А кто он?
— Учиться в одиннадцатом, ты не знаешь, да и зачем тебе.
— М-м — протянул я. — Понятно. Черт! Как же неловко.
— Извини.
— Таня быстро в кровать! — услышал я женский голос.
— Ладно пока, спасибо.
Грустный я отправился домой. Впрочем, хорошо, что ее мама позвала, а то совсем что-то было неловко. Меня уже отпустило, то есть было конечно грустно и даже обидно, но той жуткой обиды что была в тот день когда мы с Писклом накурились не было уже.
— Мы выбираем, нас выбирают, как там поется, как это часто не совпадает? — попробовал я напеть.
Нет. Определенно пение это не мое. А дома меня ждала трясущаяся мать. К счастью она не пыталась вынести книги, на продажу барыгам, кстати прибыльное дело, по крайней мере книжный барыга на рынке, неплохо прикинут и весь в рыжье.
В общем, мать тряслась, но явно собиралась выходить из запоя, а не догоняться любой ценой. Я был в этом крайне заинтересован, так что решил поспособствовать. Пришлось идти в аптеку и покупать всякую фигню. Дело я это страшно не любил, это в тысячу раз хуже чем за хлебом сходить. Аптекаршам постоянно что-то надо уточнять и переспрашивать, еще и просто могут не продать. Но все же лучше, чем если бы мне пришлось звонить отцу и говорить, что мать пропала. Сколько ее не было на этот раз?
— Пяти процентный раствор глюкозы и физ раствор, капельницу еще вон ту в пакете, — показал я продавщице.
— И кто это будет ставить? Ты знаешь, что ставить капельницы опасно?
— Да, да, пузырьки воздуха и все такое. Мама будет ставить, она медсестра.
— А чего сама тогда не пришла в аптеку?
— А сами то как думаете? — я недавно понял, что люди сами придумают объяснение вместо вас, еще лучше, чем вы сами, только дайте им эту возможность и они будут врать за вас самим себе.
— Что батя буянит?
— Ну не то что бы… Но в общем некому идти.
— Ладно, давай сюда. — протянула она руку за деньгами.
— Еще сарбита полкило, — прикинул я остатки наличности.
— Понос прошибет, — заметила та.
— Да не мне же?! Нафиг мне он не сдался. Сникерсы вкуснее.
Получив желаемое, я поспешил домой, напевая еле слышно и очень, не мелодично, песенку, слова которой так легко запомнились потому что попадали в точку.
(Под эту замечательную песенку неплохо бы пустить титры первой части)
