Увлекательная повесть известной польской писательницы о шестиклассниках. С большим юмором рассказывается в ней о жизни школьников, об их повседневных делах и заботах, о дружбе и вражде, об отношениях с родителями.
Когда тайное Общество помощи жертвам насилия было раскрыто, обвинили во всем Марцина Солянского. Что, по его мнению, было вопиющей несправедливостью.
Сколько раз — в зубах навязло! — призывали заниматься общественной работой, быть активней! Сколько раз, стоило ему увильнуть от какого-нибудь поручения или сбежать с очередного мероприятия, эгоистом обзывали, индивидуалистом — словом, уличали во всех смертных грехах!
А захотел всерьез принести пользу обществу, ну, не обществу, так одноклассникам, пусть даже не всем, но подавляющему большинству, широким массам, как говорится, его же еще и обесславили, опозорили на всю школу.
Что опозорили, положим, не беда: зато он популярной личностью стал. Ребята из других классов, даже верзилы-старшеклассники, таращились на него, с любопытством показывая пальцами, а в их лаконичном «Силен бродяга!» слышалось не только удивление, но и признание.
Но учителя — все без исключения (молчание биологички, пани Сменткевич, не в счет, ибо молчание — знак согласия) — единодушно его осудили.
— Неслыханно! — твердила историчка, высокая, представительная пани Скочелёва, с возмущением глядя на Солянского, который с видом невинно пострадавшей жертвы стоял в директорском кабинете.
— Да… Надо же такое придумать, — строго сказал директор. — Просто слов не нахожу. И как могло тебе это в голову взбрести?
— Да, редкий случай! — Географ Томашевский всем своим тучным телом покачивался у окна, заложив руки за спину и переступая с носков на пятки, а с пяток на носки. — Такого, пожалуй, ни в северных, ни в южных широтах не бывало.
— Как в голову могло тебе только взбрести? — повторил директор.
Но вопрос носил явно риторический характер. Он призван был замаскировать растерянность, в которую неожиданное вторжение Скочелёвой с учеником шестого класса «А» повергло директора, как раз когда они с преподавателем географии улаживали одно важное дело.
— Смотри пану директору в глаза! — кипятилась историчка. — Умеешь безобразничать — имей мужество признаваться!
Марцин поднял большие темные глаза и с недоумением посмотрел директору в лицо. В чем, собственно, признаваться? Ведь Скочелёва еще вчера узнала обо всем и в общих чертах изложила директору.
В этом кабинете Марцин бывал редко и, говоря по правде, без особого удовольствия. Но на сей раз он не испытывал ни страха, ни угрызений совести. Сам он этими деньгами почти не пользовался, это легко проверить. А задачи Общества… Они носили безусловно гуманный характер. И он счел нужным обратить на это внимание директора.
— Не понимаю, из-за чего такой… переполох… — начал он.
— Переполох? — вскричала историчка, и черная челка у нее на лбу так и подпрыгнула. — Нет, я, наверно, ослышалась?
— Ведь Общество создано из гуманных побуждений…
— «Из гуманных»! — перебила опять учительница. — И еще хватает наглости о гуманности разглагольствовать! И стоять при этом с высоко поднятой головой. Другой бы на твоем месте не знал, куда деваться от стыда!
Марцин поднял брови и посмотрел на Скочелёву, потом на директора, будто недоумевая: чего им надо?
Директор достал носовой платок, словно собирался высморкаться, а на самом деле пряча улыбку. Географ направился к двери.
— Попозже загляну… — бросил он на ходу и вышел.
— Да… кхе-кхе! — откашлялся директор. — История, как видно, сложная. Подойди поближе, чтобы я получше слышал. Благодарю вас, — обратился он к учительнице, — не хочу вас больше задерживать. Только о проездных билетах напомните, пожалуйста, в канцелярии. Еще раз спасибо, до свидания!
Историчка, поджав губы, удалилась.
— Послушай-ка, Солянский, — сказал директор, — я тебя не первый день знаю, нечего тут передо мной в красноречии изощряться! Лучше прямо скажи: за что вы Чушкелевича так отделали?
— Чушкелевича?! Мы не его, мы Собирайского хотели проучить…
— Ты от ответа не увиливай. Мальчишка весь в синяках. У меня его мать была и говорит: вы вдобавок и куртку ему всю порвали.
— Ему досталось по ошибке, пан директор. Это на Собирайского кинулись ребята. Из-за двадцати трубочек с кремом драка началась. А в драке, сами знаете, бывают накладки.
— Не понимаю! Какие еще трубочки с кремом?
