— Каждую неделю по пятьдесят выступлений в школах, в деревнях, на заводах, на митингах! Я — машина на службе партии и, если надо, буду выступать даже на смертном одре. Старина Бах понимал, что музыка служит высшему благу, но я-то этого разве не понимаю? А Председатель Мао разве не понимает?.. В глубине души ты, Воробушек, думаешь, что иностранец — лучший товарищ, чем твой собственный отец, — Папаша Лютня испустил тяжкий вздох. — И что же он тебе такое обещает? Когда-нибудь ты больше не сможешь выезжать на Бахе, и придется тебе уже делать что-то свое, разве нет?
Снаружи мир был погружен во тьму, и молоденькое зонтичное деревце во дворе словно держало на своей жидкой кроне весь гнет зимней ночи. Воробушку страстно хотелось, чтобы можно было перевести стрелки часов вперед, промотать год, а потом еще, пока его симфонии не зазвучат в зале Консерватории. Он воображал себе исполинский оркестр малеровских масштабов, такой большой, что музыка у него внутри потрясла потолок, заставила вздрогнуть пол и передвинула стены.
— А мой сын меня и не слышал, — сказал Папаша Лютня. — Оглох.
— Пап, я слушаю.
— Меня, — сказал отец, уставившись на обложку пластинки. — Слушай
Когда Большая Матушка Нож вернулась в земляную хижину, Завиток и маленькая чертовка лежали точно так же, как она их оставила — вместе на канге, в тяжелом сне. Вэнь завернулся в одеяло на полу. Лицо сестры в лунном свете казалось бледным и морщинистым, а Чжу Ли как будто вцепилась в нее, как это делают дети — упрямая и твердо намеренная получать, что хочет. Сидя в уголке под ватником как под одеялом, Большая Матушка наблюдала, как лунный свет крадется под дверь. Он лился в комнату, такой пронзительный, что, взглянув на собственные пальцы, она едва себя узнала. Ей показалось, что это руки Завитка. Ей показалось, что ее туфли — это туфли не кого иного, как Вэня Мечтателя, что колени ее — Папаши Лютни, руки ее принадлежат Да Шаню, живот — Летучему Медведю, сердце ее — Воробушку. У нее появилось ужасное предчувствие, что их, одного за другим, отломят от нее и отнимут. Или это она уйдет первой?
Эскапада Большой Матушки и книжного бога, казалось, состоялась много лет назад — и за многие мили отсюда.
Накануне Большая Матушка сходила в город и накупила самых простых потребных в быту предметов — плотные одеяла, термос, подбитые ватой куртки, а еще рис, ячмень, масло для готовки, соль и сигареты. Через несколько месяцев, сказала себе Большая Матушка, она снова получит разрешение приехать и навестить сестру. К тому времени начнется весенний сев, и она опять поможет им удовлетворить свои нужды. Завиток рассказала, что партсекретарь пообещал ей место учительницы в начальной школе. Может, положение и не такое уж отчаянное. Но даже думая об этом, она испытывала непроглядную печаль. Она подняла глаза и увидела, что Чжу Ли проснулась и подмигивает ей, прикрыв правый глаз ладошкой.
— Доброе утро, маленькая чертовка, — сказала Большая Матушка.
Девочка переменила руки и прикрыла левый глаз.
Большая Матушка цыкнула.
— Наглая мартышка!
— Отец меня так называл, — сказала Завиток. — Вот теперь вспомнила, — сестра села, и волосы хлынули у нее по плечам. — А почему ты сюда не идешь? Тут тепло.
Большая Матушка медленно поднялась на ноги. Все тело болело. Оно старело и делалось бесполезным — вне всякого сомнения, итог бесконечных митингов и политинформаций. Партийная пропаганда глушила мысли, окутывая густым тестом умственной отсталости.
— Что случилось? — спросила Завиток. — Почему ты плачешь?
— От радости, — солгала Большая Матушка.
Ее сестра рассмеялась. Девочка тоже прыснула.
Подмигнув девочке, Большая Матушка подхватила картонную коробку и поставила ее на канг рядом с сестрой.
Завиток пристально поглядела на коробку, словно та напомнила ей о ком-то, кого она много лет не видела. Она протянула руку, потянула за петлю, и бечевки распустились. Завиток подняла крышку и сдвинула ее в сторону. Она уставилась на тридцать одну тетрадь — все главы Книги записей, что удалось отыскать Вэню.
— Но… — она коснулась угла коробки. — Я же знаю, что это невозможно.
— Скажем так — божество книг позвало их домой.
На следующее утро, в автобусе на Шанхай, провидение поместило Большую Матушку на соседнее сиденье с крепкой молодой женщиной, женой председателя сельсовета.
— Далеко от дома забрались, а? — сказала молодая женщина, развернув красный платочек, расправив его на коленях на манер скатерти и насыпав туда внушительное количество подсолнечных семечек.
— В нашей огромной и славной стране, — нежно сказала Большая Матушка, — мы везде дома.
— Истинная правда! — сказала женщина, перебирая пальцами семечки, словно вылавливала в них серебряную монету.
