И в следующее мгновение София ощутила опустошающую ярость – и было две Софии: одна, набросившаяся на Иванкову со словами: «Что я вам всем сделала? Почему вы не оставите меня в покое?», другая – с усмешкой наблюдавшая за действиями первой, не порицавшая их, но и не приветствовавшая. Вдруг вторая София увидела, как первая с силой залепила оторванную от джинсов жвачку Иванковой в волосы, та закричала в бешенстве: «Это тебе за Сергея, подстилка!» – и ударила ее по щеке. Что-то разразилось, распалось на части, кто-то стал тянуть обеих Софий за руки, брать под мышки, нашептывать слова успокоения – кажется, это был Руслан из сна, он говорил, что Сергей того не стоит, что мама уйдет от того и вернется к ним в семью. Боль вонзилась в коленку, огненной лисицей закружилась в нижней половине тела – и вдруг первая София произнесла про себя: «Началось. Но ведь до них еще несколько дней!» И вторая мысль-молния: как хорошо, что она умрет и воскреснет чистой – и не нужно будет ничего претерпевать и никого любить.
Она очнулась от запаха нашатырного спирта, собравшего воедино обе Софии. Гильза стал перед ней на одно колено и улыбнулся, как апостол-ключник. У доски нервозно перебирала волосы Иванкова, лицо ее раскраснелось, яростно вздувшиеся ноздри придавали ей очарование вольной, непокоренной кобылы.
– Сколько пальцев, сколько пальцев? – повторял Гильза и прятал в ржаные усы губы, как будто повторение вопроса было его козырной шуткой.
– Одиннадцать, – сказала София.
– Юморишь? Ценю-ценю. А теперь, дорогие дамы, скажите, что за кавалера вы не поделили?
В подсобке Гильзы Иванкова призналась, что это она налепила жвачку на стул, и попросила прощения у Софии, хотя тут же оговорилась, что думала, будто на том стуле должна сидеть Волобуева. София в ответ извинилась за свое поведение, и они обе пожали руки перед Гильзой, который шагал от одной к другой девушке и с видимым удовольствием обнимал их за плечи.
София – разбитая, состоящая из тысяч осколков-дней, слепленных чужим воспоминанием, – пришла домой только в пятом часу. В прихожей стоял чемодан – не отцов, на кухне перед сидевшим на табуретке Павлом Игоревичем на корточках расположилась мама. Она повернула к ней свою сухую голову и сказала с горечью:
– Здравствуй, дочка, ты думала, что я больше не вернусь домой?
В тот день в городе началась метель – и должна она была кончиться только после смерти и воскресения Софии.
Предыдущую неделю она не ходила в школу, до полудня лежала в кровати и рисовала синих китов, которые летали в красных – от огней нефтехимического комбината – небесах, потом выходила на улицу и шла к водонапорной башне. Мимо железнодорожных путей, вдоль крайней улицы предместья, что полнилась огромными гаражами с таинственными указателями: «Сход-развал», «Вулканизация». Ее удивляло, что она умрет, так и не узнав значения этих слов.
Мысли о смерти почти не волновали ее, страх исчез, спокойствие приятия неизбежного – тоже, и вся она ушла в ожидание не столько смерти – в нее она почти не верила, – сколько встречи с Аброй. София загибала искромсанную сетку-рабицу, ступала на заледеневшую землю, покрытую снегом, и вспоминала увиденные за четверть часа лица – на обочине дороги, ведущей в Раздольную. Она знала точно: Абры среди них нет.
На красном кирпичном шатре водонапорной башни белыми кирпичами был выложен год строительства – 1948, с источенной, общипанной по краям восьмеркой, он же год основания города. София долго смотрела на порыжевшую башню, думала, сколько же в ней метров? Издали, с железнодорожного переезда, она казалась совсем низкой, сойди с такой, и самое большее – отобьешь себе ноги, но чем ближе София подходила к ней, тем выше становилась башня и тем явственнее воскресал в ней страх перед смертью. Внутрь София не заходила, но от Волобуевой знала, что дверь на лестницу легко отпирается.
Круг вокруг башни, второй, и София возвращалась к дыре в заборе: через час мама должна была привести Павла Игоревича из детского сада, а через полтора – отсыпать ей бочковитые, похожие на засахаренных жуков таблетки, которые София прятала в ящик стола. Они почти не разговаривали друг с другом, отец приходил поздно, сверкал новой оправой очков, провожал маму до выхода из подъезда и возвращался домой – угрюмый, закоченевший в своей правоте. На следующий день повторялось то же самое. София знала: долго так продолжаться не может, рано или поздно мама переселится к «Таньке» с концами – вместе с Павлом Игоревичем.
С утра ее разбудил звонок Агаты, та уже несколько дней напрашивалась к ней в гости, а сегодня виновато призналась, что это Щепка уполномочила ее разузнать о здоровье Софии.
– Но это не главное… главное, главное, понимаешь…
В трубке раздались шмыгающие звуки, София едва сдержала предупредительный смешок.
– Что случилось, Агата?
– Он ушел от меня, понимаешь? Ушел. Сказал, что все это было ошибкой.