Когда смертельно болеет и постепенно умирает родной человек, требуется немало мужества, чтобы быть с ним рядом в последние месяцы. А если рядом умирает тот, чье присутствие постепенно убивает тебя самого? Чья смерть успеет первой? Фотография на обложке из личного архива автора.
Забрать бабку умирать к себе в квартиру было ошибкой, и Нана начала это понимать.
Но она понимала и многие другие вещи: старость и смерть неизбежны, у бабки не осталось никого, кроме них с Ромой, а их заработок не позволяет нанимать сиделку с проживанием.
Когда они перевезли бабку к себе, они хотя бы высвободили время, которое раньше тратили на бесконечные поездки на другой конец города. О том, чтобы сдавать пустующую бабкину квартиру, речи пока не шло: от пола до потолка она была набита вонючим хламом и старой мебелью. Пройдёт значительный срок, прежде чем они смогут разобрать завалы и привести квартиру в приличное состояние.
Бабку привести в приличное состояние не смог бы никто и никогда.
Если говорить начистоту, это была старая сука. Сморщенная, такая же вонючая, как её хлам, и такая же бесполезная.
Нана не верила в Бога, и когда она смотрела на бабку, неверие находило видимое подтверждение: никакой бог никогда бы не смог создать столь отвратительное существо.
Бабка была двоюродной сестрой Наниной родной бабушки, которая в девяностые эмигрировала в Израиль и там же благополучно скончалась спустя двадцать лет. Пока бабка была на ногах и в разуме, Нана старалась лишний раз с ней не встречаться, но по мере того, как бабкин организм слабел и снашивался, Нане приходилось навещать её всё чаще, помогать по хозяйству и в конечном итоге взять на себя полную ответственность за бабкино существование на финишной прямой жизни.
Бабка ела людей.
Она обгладывала души, старая сука, смаковала косточки и клубки нервов, сплёвывала куски кожи, ногти и волосы, смачно рыгала и какое-то время после этого чувствовала себя удовлетворённой. Не в буквальном смысле, конечно. Но Нана с пяти лет – с тех пор, как ее впервые привезли на проклятую Братиславскую улицу проклятого Купринского района, – понимала: бабка питается людьми, и для того, чтобы ей самой хватало жизненной силы, просто необходимо потрошить каждого, кто попадает в поле зрения.
Бабка смотрела на собеседника без всякого выражения на лице. Она словно оценивала: имеешь ли ты вообще право находиться перед ней. Затем она открывала рот и одним точным, бьющим в яблочко, выражением говорила человеку ровно то, от чего его нутро взвивалось гейзером, пробивало потолок шестого этажа и уходило в небесную высь. Бабка лупила по цели как снайпер. Она видела каждого насквозь.
Нана, которую в пять лет впервые привезли в Куприно, «потому что бабушка приболела, её нужно навестить», заревела в голос от страха, когда бабка наклонилась и, глядя куда-то в сторону, ровным голосом сообщила, что неопрятные дети вызывают у неё отвращение, и что ублюдская тонкая коса делает Нану похожей на плешивую козу. И что сама Нана тощая и страшная, и виноваты в этом родители, и лучше бы им было родить мальчика, раз они всё равно больше ни на что не годны.
Мама не слышала ничего из того, что сказала бабка; мама улыбалась дурацкой улыбкой, вскакивала, чтобы нарезать пирог (чёрствый и слишком приторный, прокомментировала бабка), заварить чай (куда заварку, дура, сыпанула, будто сама заработала и купила), вымыть посуду (не трожь руками своими, перебьёшь фарфор).
Нана почувствовала, что её предали.
Когда она заплакала и закричала: «Мама, пожалуйста, давай уйдём», мама влепила ей пощёчину. Бабка смотрела на них без всякого выражения. Но Нане показалось, что она сглотнула, будто что-то невидимое по воздуху перенеслось от рыдающей пятилетней девочки к старухе с бульдожьим лицом. Сглотнула и чуть помолодела.
Нана поняла, что её привезли на заклание и защищать не будут.
Позже мама объяснила Нане, что теперь та сама должна навещать бабушку в Куприно, потому что это долг. Это долг, говорила мама, отводя взгляд, это долг, говорила мама, нервно пакуя чемоданы, это твой долг, говорила мама, улетая в Красноярск с новым мужем к его – теперь своим – новым детям.
Это долг, сочувствовал Рома, когда взбешённая Нана приезжала после очередного визита к бабке, падала на пороге, протягивая ему окровавленные обрубки рук, разбитый надвое череп, из которого вытекали мозги вперемешку с кровью, предъявляла вскрытую грудную клетку, обглоданное сердце и вполовину удалённые лёгкие.
Не в буквальном смысле, конечно. Просто она себя чувствовала именно так после каждой поездки в Куприно.
Теперь бабка умирала в соседней комнате.
Бабка умирала уже четвёртый месяц, и четвёртый месяц Нана не могла дышать.
В буквальном смысле.
