В бузбулакской чайхане никогда не бывает особенно многолюдно. А сейчас и время такое — еще и одиннадцати нет.
В чайхане сидело всего четверо. Да и те у доски с нардами: двое играли, двое других смотрели — ждали очереди. Огромный, на четыре ведра самовар только что закипел, только что заварили чай. Кирпичный пол, с утра политый и тщательно выметенный, еще хранил влагу, и солнце, светившее в дверной проем, лежало на влажных кирпичах, чистое и очень свежее. Гариб, то и дело поглядывавший на него, вскочил вдруг и положил кости.
— Не хочу больше!
— Да хоть игру закончи!
— Не хочу! — со злостью бросил Гариб.
Достал рубль и сунул под блюдце, что значило: отцепись, считай меня проигравшим; в бузбулакской чайхане большинство посетителей садилось за нарды так, провести время. Проигравший платил за чай, на худой конец прибавлял еще на сигареты. Гариб, во всяком случае, ни на что другое не играл.
Уступив место очередному игроку, Гариб пересел лицом к окну. Теперь ему стала видна плоская вершина горы. Солнце лежало на ней такое же, как тут, на полу, — чистое и очень свежее. И Гарибу так вдруг захотелось вскарабкаться туда, на гору, и поглядеть вокруг — далеко-далеко, насколько глаз хватит. Но взгляд его зацепился за подножье горы, желто-белое солнце от цветов миндаля и кизила, и мысли приняли другое направление. Гариб посмотрел на берег арыка, сплошь усыпанный фиалками, и у него мелькнула мысль, что ничего нет на свете глупее, чем такая вот, не ко времени, весна, И, не переставая размышлять об этом, Гариб вышел из чайханы.
Весна и впрямь вытворяла непонятное. Только еще февраль на исходе, а миндаль уже зацвел и кизил. Если дальше так пойдет, через неделю все в цвету будет. Вон возле чайханы абрикосовое дерево горбатится: ветви, что с солнечной стороны, надулись, порозовели — ни дать, ни взять вымя у нетели, дохаживающей последние дни. А если теперь да снег?.. «Нет, лучше не надо!..» Гариб даже головой покачал — ветви у абрикосового дерева и впрямь были, как вымя у молодой коровы, вот-вот собирающейся телиться, и Гарибу было их очень жалко.
Гариб в задумчивости постоял возле лавки: взять поллитровку, выпить и лечь, чтоб до утра?.. Но представил себе муки похмелья и пошел дальше. Потоптался возле правления, может, Джумшид попадется под руку, сказать ему, чего, мол, тянешь — арыки копать пора, хватит людям без дела маяться, руки измозолили нардами! Однако, завидев председателя, Гариб, сам не зная почему, мгновенно отказался от этой мысли. Мало того, ускорил шаг и так быстро проскочил мимо правления, словно боялся, что его идея по воздуху передастся Джумшиду…
До самого вечера Гариб бродил по колхозным полям, даже обедать не приходил. Под вечер он появился в чайхане, но за нарды не сел; сцепив за спиной руки, раза два прошелся туда-сюда, потом встал у самовара и объявил:
— Я мельницу решил наладить! — Слава богу, никто не засмеялся. Потому как дело было вечером, народу порядочно, и, засмейся хоть один, все могло бы кончиться плачевно.
По-прежнему держа руки за спиной, Гариб снова прошелся по чайхане.
— Какая у нас в деревне мельница была! Пекут чуреки — на всю деревню пахнет! А чуреки какие!.. Какой вкус был — ешь да облизываешься!.. — И, обернувшись к сидящим в чайхане, спросил: — Верно я говорю?
— Верно! — подтвердили все в один голос.
— Чего ж мы теперь без мельницы? — спросил Гариб.
— А теперь, сынок, муки полно, — ответил ему один из стариков. — Первый сорт — тридцать копеек, второй — двадцать семь копеек. Бери двадцать два рубля, езжай, купи мешок первого сорта — семьдесят килограммов — и грузи на ишака. Еще тридцать копеек лишку будет — чайку попить в чайхане!
— А если правительство не привезет муки? — спросил человек, которого тоже звали Гариб (этого второго Гариба мельница заинтересовала вроде не меньше, чем первого). — Я считаю, в деревне нужна мельница…
— А с пекарней чего прикажешь? На замок?
— Будто ты каждый день покупной хлеб ешь!..
— Да все равно: нет сейчас той пшеницы!.. А эту хоть и сам мели, вкуса не будет!
— Будет! Магазинную-то, ее электричеством мелют! Из-под жернова другое дело!
— Жернов! Тот жернов давно в труху превратился! С каких пор мельница брошенная…
— А с каких? С войны?
— Почему!.. До пятьдесят второго работала… Потом уж нет.
— Спасибо еще, Мирали-ага приглядывает. И стены бы давно рухнули.
— А откуда вы знаете, что больше войны не будет? — Кулу-Песмис обвел сидящих мрачным взглядом. «Песмис» по-бузбулакски значит «Пессимист», бузбулакцы не зря дали этому человеку такое прозвище.
— При чем тут война? Мы про мельницу!
— Очень даже при чем!
— Никакого отношения!
— А Китай?! День и ночь зубы точит!
— Что твой Китай!.. Лучше скажи про ту страну, где недавно самого президента…
Гариб понял, что разговор может затянуться. Надо было брать быка за рога.
— Мельницу я пущу, — сказал он. — Ваше дело — зерно возить. — И, подумав, добавил: — А то налажу и буду сидеть, загорать…
Снова первым подал голос Гариб.
— Налаживай! — сказал он. — А зерно — не твоя забота.
