И хотя, казалось, я был весьма близко знаком с волчьим семейством, в сложившейся ситуации бессмысленные, но, увы, прочно укоренившиеся предрассудки решительно взяли верх над разумом и опытом. Короче, я так испугался, что просто остолбенел. Оружия при мне не было, кроме того, в этой тесной темнице я мог действовать только одной рукой, чтобы отразить нападение. А что волки
Волки даже не заворчали.
Если бы не две пары неярко горящих глаз, можно было подумать, что их тут вовсе нет.
Состояние временного паралича начало проходить, и, несмотря на холодный день, я весь покрылся потом. В порыве безрассудной храбрости я сунул фонарик как можно дальше вперед, насколько позволяла рука.
Света едва хватило, чтобы я мог узнать Ангелину и одного из волчат. Они тесно прижались к задней стенке логова и сидели неподвижно, точно мертвые.
К этому времени я вышел из шокового состояния, и инстинкт самосохранения вступил в силу. С быстротой, на какую только был способен, я пополз обратно, вверх по наклонному ходу, все время ожидая, что волки меня схватят. Но мне удалось благополучно добраться до выхода и выкарабкаться наружу, а волки все еще не подавали ни малейших признаков жизни.
Я сел на камень, трясущимися руками достал сигарету и закурил – как бы доказывая самому себе, что раз я курю, значит, не трушу. И тут меня охватила слепая ярость. Ей-богу, будь у меня винтовка, я мог бы поддаться животному инстинкту и убить обоих волков.
Сигарета догорела. С севера, где мрачнело свинцовое небо, подул ветер. Меня снова затрясло, на сей раз от холода, а не от злости. Гнев прошел, и я попытался в нем разобраться. Да, моя ярость была вызвана обидой, родившейся из страха, – обидой на зверей, которые возбудили во мне неприкрытый ужас и тем самым нестерпимо оскорбили мое человеческое достоинство.
Но подумать только, как быстро я все забыл, с какой готовностью отрекся от того, что за лето, проведенное с волками, я узнал о них… и о себе самом. Я подумал об Ангелине и волчонке, прижавшихся друг к другу в глубине логова, где они искали убежища от грохота самолета, и мне стало стыдно.
Где-то на востоке завыл волк, негромко, вопрошающе. Я сразу узнал голос, слышанный много-много раз. Это Георг взывал в пустыне и ждал ответа от исчезнувших близких. Но для меня голос зверя говорил об утерянном мире, который некогда был и нашим, пока мы, люди, не выбрали иной путь – путь отчуждения; о мире, в который я заглянул и почти вошел… чтобы в конечном итоге быть изгнанным самим собой.
Зимой 1958/1959 года Служба изучения животного мира Канады, продолжая свою политику контроля популяции волков, отправила в Киватинские пустоши нескольких офицеров отдела по контролю за численностью хищников на самолетах, оборудованных лыжами, чтобы расставить ловушки с ядом.
В начале мая 1959 года один из этих офицеров приземлился у залива Волчьего Дома. Он провел там несколько часов и повсюду оставил «подарки» со стрихнином, а у логова, которое оказалось занятым, расставил «истребителей волков» с цианистым калием.
Ранняя оттепель помешала ему вернуться в Волчий Дом для проверки этой научной акции.
Результаты ее неизвестны.
Книга Фарли Моуэта (1921–2014) «Не кричи: “Волки!”» вышла в Канаде в 1963 году и сразу наделала много шума. В Канадскую службу дикой природы посыпались письма читателей, возмущенных жестоким уничтожением волков, описанным в книге. В 1964 году канадский зоолог Фрэнк Бэнфилд, возглавлявший исследование карибу, в котором Моуэт участвовал как лаборант, опубликовал в естественно-научном журнале едкую рецензию на книгу, назвав ее «занимательной смесью правды и вымысла». Как очевидец, Бэнфилд (кстати, узнавший себя в «главном териологе») уличил Моуэта в вольном обращении с фактами и даже похвалил писателя за то, что тот трезво оценил свои способности к науке и вовремя сменил профессию. Правда, ошибки и неточности Бэнфилд находит у Моуэта главным образом в описаниях поступков людей, в том числе действий самого писателя и Канадской службы дикой природы. Если Моуэт и склонен преувеличивать грехи человека, то сведения о волках он, как отмечено в рецензии, заимствовал из основополагающего труда Адольфа Мюри «Волки горы Маккинли» и даже из работ самого Бэнфилда.
В ответ на эту рецензию Моуэт прислал в редакцию журнала еще более едкое шуточное письмо, написанное от лица волка – Дядюшки Альберта. «Вот уж удар ниже пояса, обвинить бедного адмирала Моуэта в плохой пунктуации, стиле и орфографии! Зовите его вруном, коли хотите, – это он переживет, – но улечать (так ведь это пишется?) его в плохой пунктуации… Разве генералиссимус Моуэт сомневался когда-нибудь в способности стажера Бэнфилда отличить череп гофера от баклана?» – вот что пишет Дядюшка Альберт. Вместо подписи в конце письма стоял отпечаток волчьей лапы.
