Вот что: надо к Фролову Валере зайти, будто в нарды захотелось. А там ее в вагонетку, сверху алюминием этим завалить, и крышку сверху. И пусть катится колбаской до встречи с Дерипаской. Это не будет считаться, что он ее подарил, — мысленно объяснил окошку Шульгин, — это просто круиз. Да, так и будет считаться. «А что Сибирь, Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля!..» — замурлыкал Шульгин.
Валерину дверь отворили какие-то народы Крайнего Севера в лисьих шапках и сказали, что хозяина нет дома, однако.
— Я подожду, — попытался пройти Шульгин, хоть и неприятно было ступать по снегу летними сандалиями. Рельсы замело, столик с нардами запорошило, да и вообще неприютно было во всем Валерином пространстве: сумерки, телевизоры темной вереницей, заснеженная равнина с кочками, и далеко на горизонте полыхают газовые факелы. Олень пробежал, догоняя стадо.
— Нельзя, однако, — гнали Шульгина народы Севера.
— Вас не спросил! Куда он пошел-то?
— В Совет Федерации, — наврали народы.
Шульгин, конечно, не поверил, стоя перед захлопнувшейся дверью — обычная дверь из прессованной стружки с глазком, из щели тянет запахом супа. Перед дверью — потертый коврик. С другой стороны, все может быть. Тогда надо Валеру попросить по-соседски, по дружбе, чтобы он там реформы ускорил. Чтобы разрешено было продавать, менять, и вообще. Вступать в рынок. Ведь как было бы удобно: что не надо — продал, а на вырученные деньги купил что надо. Ну? Они там не понимают, что ли? Вот ведь Оксана со своими сосисками — свободна как бабочка. А ему тут навязали эту отстойную няньку.
— Дурашка, зато я бесплатно, — пропела нянька.
— Пропади! — завыл Шульгин.
— И смерть нас не разлучит!
Шульгин нашарил в кармане ключи, оттолкнул няньку, ворвался в собственную квартиру и постоял с колотящимся сердцем, переводя дух. Потом завалил вход матрацем и припер ящиком с какой-то нераспечатанной техникой, на которой было написано «Тошиба».
Всю ночь нянька ломилась и колотилась в дверь. Оксана не пожелала слушать объяснений, забрала Кирочку, заперлась в дальней, теоретически не существующей комнате и оттуда всхлипывала. Нянька стучалась к Шульгину, Шульгин — к Оксане, нижние соседи, возмущенные шумом, стучали гаечным, вероятно, ключом по батарее. За окном буйствовала сирень, а в Валериной вселенной под снегом мерз ягель и слабо тявкали ездовые собачки. На рассвете утомленный бессонницей Шульгин протиснулся на кухню попить воды и увидел, что в стене готова образоваться новая комната, еще слабая, как весенняя березовая почка, — очевидно, готовили под няньку. Стало быть, не отстанут. Это — гибель. Надо было решаться.
Решился. Поколебался, а потом снова решился.
В третий двор, пятый корпус поехал решившимся, с висящей на нем, чирикающей нянькой.
— Крутая тачка с прикольными наворотами! — вульгарно объявило окошко.
— О, шикарно, — подзуживала нянька.
— Не беру, — с сожалением, но и с достоинством ответил Шульгин.
— А, тогда моя очередь! — обрадовалось окошко, и ставня захлопнулась.
Постояли, подождали, постучались, но Якубович молчал. Шульгин повернулся и пошел через двор, прямо через хлам и технические обломки.
— Куда тебя понесло? Я на каблуках! — как своему крикнула химера.
— Отвяжись, проклятая!
— Я те…
— Беру! — крикнули неизвестно откуда, и нянька пропала, оборвавшись на полуслове. Шульгин повертел головой — нет няньки. Отличненько. Прямо от сердца отлегло. По дороге домой он купил букет цветов.
— Это что? — спросила мрачная Оксана с Кирочкой на руках.
— Цветы.
— Беру! — крикнуло далекое окошко, и цветы исчезли, а Шульгин остался с согнутым локтем и закругленными пальцами. За Оксаниной спиной на кухне зашипело.
— Кофе выкипает! — не своим голосом сказал Шульгин, чтобы что-нибудь сказать.
— Беру-у! — отозвались где-то, и кофе пропал вместе с джезвой и пригорелым росплеском на плите, так что плита стала как новенькая.
— Ой, плита, — сказал Шульгин, «берууууу!» — и плиты не стало.
— Что это такое? — перепугалась Оксана.
— Окошко, — одними бронхами прошептал Шульгин, но его услышали. И окна в квартире исчезли, а вместо них возникла глухая стена, так что стало темно, как до сотворения мира. Оксана завизжала, и Шульгин открыл рот, чтобы сказать: «Оксаночка, Оксаночка». Но догадался. И не сказал.
Следующий-то ход был у Якубовича.
