– У всех оборотней так, не выдумывайте. Старая – это вон Айша у нас. Ей уже почти сто лет. А ноги я посмотрю после похорон. Я ведь говорил, чтобы вы приличного массажиста наняли. У всех оборотней проблемы с суставами.
– Но не у всех – зять-целитель, – пошутил Максимилиан. – Как дети у вас?
– Лили совсем взрослая уже, – тоскливо вздохнул Аяз. – Как подумаю, что она скоро замуж соберется, так дурно становится.
– Ха-а-а! А если она не соберется, а ее какой-нибудь дикий мужик украдет?
– Я его убью, – сжал зубы степняк.
– Ну-ну, – похлопал его по плечу Оберлинг. – Удачи.
Аяз нахмурился. Он вдруг вспомнил, что оставил дочь одну – пусть не одну, со своим младшим братом, но все же… Как бы Лили там глупостей не натворила. Хорошо, что он запретил пускать ее в больницу к этому чужаку. Или не запретил? В любом случае, парень слишком слаб, чтобы попытаться к ней приставать. Кто бы его ни наказывал, свое дело знал. Кожу в лохмотья, крови много, боли тоже, а мышцы только в одном месте рассек. Калекой не оставил. Мышцы Аяз как мог зашил, повязку наложил, всё сделал правильно. Отчего же так неспокойно на душе? Эх, жаль, что с Даромиром разминулись – сдать бы ему эту проблему. Но Дар на месте не сидит, он всегда куда-то мчится, и когда его еще письмо нагонит?
С телом степняк прощаться не пошел – мертвые его интересовали мало, куда больше тревожили живые. У Борового вон явно водянка – оплыл весь, будто квашня. У Милославы губы белые – как бы не сердце. Про Оберлинга и говорить нечего, этот себя уже хоронит, а ведь здоровье у него железное, почти как у юноши. А суставы можно и подлечить. Еще тучной сестре леди Милославы очень хотелось посоветовать не налегать на пирожки и блинчики, а соблюдать умеренную диету, но можно ли такие вещи говорить женщинам, он не знал. Дядько Ярослав, как все называли здорового рыжего сына Градских с легкой руки Виктории, тоже склонен к полноте. Уже пузо почти как у отца, хотя сам еще не толстый. Вот им он в первую очередь и займется, чтобы времени зря не терять.
***
Вечером, когда их уложили спать в маленькой горнице на высокой кровати, Аяз вдруг ощутил страшную усталость от всех людей. Столько разговоров, столько суеты – и вокруг чего? Вокруг тела, которому всё это совершенно не нужно. И упрямый Ярослав, упорно не желающий менять свой образ жизни, и страшно разобидевшаяся на него Святослава Волчек, и вдруг ставший капризным и вздорным Максимилиан Оберлинг – лекарь их всех сейчас ненавидел.
– Я не хочу домой, – внезапно заявил он, глядя в низкий дощатый потолок. – Я устал от всего этого.
– А чего ты хочешь? – поинтересовалась Виктория, опираясь на его голую грудь и заглядывая мужу в лицо.
– Ничего не хочу.
– Хорошо, – спокойно ответила Вики.
– Что хорошо?
– Останемся здесь на пару недель. Дети как-нибудь справятся, там Шуран и Наймирэ. Будем спать до обеда и гулять в лесу.
– Я не хочу здесь, – неожиданно оживился Аяз, забираясь ладонью под скромную ночную рубашку жены и осторожно сжимая ее бедро. – Я хочу, где никого не будет, совсем никого.
– Так не бывает, – улыбнулась женщина, охотно прижимаясь к нему еще плотнее. – Разве что взять шатер…
– А не боишься? С диким степняком, в шатре… твои крики никто не услышит, – настроение, до того безнадежно упадническое, начало подниматься. И не только настроение.
– А ты заставишь меня кричать? – лукаво улыбнулась Вики. – Много-много раз? Как раньше?
– Ты ведь хотела ребенка? Я подумал… давай попробуем? – Аяз и сам не понимал, зачем он это предлагает, ведь он уже нарисовал чертежи кофейни, и ребенок совсем не вписывался в их планы, но вдруг ему в очередной раз захотелось плюнуть смерти в лицо.
Родить ребенка – не потому, что так вышло; не потому, что они были неосторожны; не по воле каких-то божеств. Родить ребенка просто потому, что они любят, всё ещё любят, несмотря на прожитые вместе годы, по-настоящему понимая и слыша друг друга.
– Ребенка? – растерянно глядела на него Виктория, ожидавшая чего угодно, но только не этого.
