– Я жил с ней до этого семь лет. Семь. В любом случае, как честный человек, я должен был жениться.
– А я?
– А ты упёртая младшая сестра моего лучшего друга, которая всегда добивалась своего, неважно, что это – мороженое, билеты в дельфинарий, поступление в институт в Иркутске, лишение невинности с тем, кого ты назначила на эту роль. Есть то, чего ты не добилась?
– Не прыгала с парашютом, не построила замок в центральной полосе, не научилась плавать баттерфляем, – ответила я первое, что пришло в голову.
– Сильно хотела?
– Вообще-то, нет, – призналась я. Совсем не хотела. – Тебя хотела.
– Получила, – спокойно ответил Глеб, заставив меня перестать дышать. – Считай меня своим.
Получила? В каком смысле? Всего? Совсем? Надолго? Навсегда? А что мне теперь с этим делать? Я привыкла Голованова хотеть, добиваться, строить коварные планы по соблазнению, унижению, уничтожению, что делать вот с таким – спокойным, покорным божьей воле в моем лице Глебом я не знала.
– Пойдём, накормлю тебя, моя госпожа, – будто прочитал мои мысли Глеб. – Я приготовил куриный бульон, индейку с грибами, на гарнир рис. Могу по-быстрому соорудить овощи на гриле, если хочешь.
– Ты умеешь готовить?
– Умею. Я, Цыпа, всё умею: и готовить, и убираться, и даже стирать женские трусы. Правда предпочитаю, чтобы этим занималась женщина, потому что работаю по двенадцать часов, а приходить в засранный дом с пустым холодильником противно.
– Но ведь женщина тоже может хотеть работать. – Я семенила за Глебом, подхватив подол абайи.
– Женщина не должна хотеть работать, – широкие плечи качнулись, – что за мужик с ней рядом, если она прямо хочет работать? – Он остановился, развернулся, посмотрел на меня. – Серьёзно, больше хотеть нечего? Работа для женщины – зло.
Я аж головой мотнула от неожиданности. Вот это суперприз мне достался! Не знаешь, в какой угол поставить кубок! В подвал, если только. В таких старых, южных домах обязательно должен быть огромный подвал.
– По-твоему, женщина никчёмное, ни на что не способное существо?
– Такого я не говорил, – резко ответил Глеб. – Цыпа, работа – это то место, где постоянно имеют. Не начальство, так подчинённые, не подчинённые, так клиенты. Место, где нужно бороться, толкаться, конкурировать, меряться тестостероном. Чем выше должность и больше выхлоп, тем сильнее стресс. Биоритмы женщины, её гормональный фон не приспособлены к такому давлению.
– Как врач и человек говоришь? – елейно пропела я, чувствуя, как во мне просыпается воинствующая феминистка.
– Как мужчина, – спокойно ответил он, усаживая меня за обеденный стол. – Так что с бульоном? Будешь?
– Буду.
Голова шла кругом, я словно смотрела в сломанный калейдоскоп, в котором цветные стёклышки не собирались в ровный узор. Всё время какой-нибудь камушек выпадал, нарушая сложившуюся картинку мироустройства.
Голованов вёл себя и рассуждал о женщинах, как доисторический австралопитек, в то же время кормил вкусным домашним обедом, между делом нарезая салат из свежих овощей. Он заявил, что не простит Лию никогда в жизни, и я поверила ему, потому что сама не простила бы предательство никогда в жизни. Сказал, что могу считать его своим, не просил ничего взамен. При этом не сказал, что любит меня. Он даже не сказал, что не любит Лию.
Хотелось визжать от неопределённости, а после – от того, что делал Голованов с моим телом прямо там, на кухонном столе, от удовольствия. Интересно, какие струны он задевал, что моё либидо взлетело до космических высот, заставляя испытывать острое желание близости несколько раз в день. Причём именно с Глебом. Только и только с ним.
А ещё… Он узнал меня тогда. Узнал. Узнал! И то на выдохе: «чёрт» принадлежало мне. Поцелуи, каждый, от самого мелкого, невесомого, до жаркого, глубокого, настырного принадлежали мне. Впервые за долгие годы я поняла, что не жалею, что пришла той ночью в постель Глеба. Он был моим той ночью от затылка до пяток – мой и только мой. Кому-то нещадно мало. Для меня же – несметные богатства, больше, чем в пещере Алладина.
Он сказал: «считай меня своим», я же всегда была его. Иррационально, глупо, беспечно – я ликовала, позабыв о том, что случилось на перевале, о родных и близких, обо всём белом свете.
А родные и близкие меня помнили. Ближе к вечеру Глебу позвонил Коля, в тот момент я устроилась на коленях Глеба, обхватив его шею руками, уткнулась в неё носом, притворяясь, что дремлю, он держал меня за талию одной рукой, второй осторожно перебирал волосы.
– Да, – тихо ответил Глеб, думая, что я сплю.
– Как она? – услышала я хмурый голос Коли.
– Нормально.
– Домой собирается?
– Колёк, дайте девчонке отойти… Я вчера пересрал, представь, каково ей было.
– Я-то ладно, но родители… Нюта сдерживает, но долго оборону держать не сможет.
– Ладно, – шепнул Глеб и отложил телефон в сторону.
