На всякий случай, как учили в училище, капнула эти капли на чужую кровь, которую нужно ввести. И вдруг, соединившись с чужой, кровь свернулась на блюдце, а уже идёт по трубке к вене несущая страшные осложнения кровь другой группы. Едва успела Марья вырвать иглу из вены, иначе — смерть! Замерла перед капельницей, никак не может унять дрожь. Глаза больных отражают её испуг. Немировская смотрит на неё. Капнула кровь. Марья зажала вену.
Надо что-то делать. Что-то сказать. Кому? Надо принести для переливания другую кровь. Где её взять? Галине сказать. Кричать начнёт.
Жива Немировская. Что-то поняла. Косит испуганным глазом на блюдечко со свернувшейся кровью.
Галине давно бы на пенсию — под семьдесят ей, да разве отдаст она кому добровольно эту золотоносную жилу?! Нет закона, способного уволить её, и не хватает медсестёр. Тем более, Галина больше пятидесяти лет на посту.
Страх, вот что! Врачи боятся Галины. Больные боятся. Даже Раиса плавится под Галиниными словами и взглядами, как воск: исполняет все её желания. Марья тоже боится её. Раньше людей не боялась, а теперь, как в дождь, с втянутой головой ходит. Страх лишает сил, делает дурой. Власть Галины над ней и другими непонятная, какая-то тяжёлая, глумливая, кажется: дом рухнет, если посмеешь ослушаться Галину.
— Что, Маша, случилось? — Немировская мигает, как внучка.
Столкнулись два страха.
«Я же — человек!» — впервые за годы самостоятельной жизни сказала себе Марья и, чтобы победить озноб внутри, представила себя врачом. «Я — врач, я — человек», — твердит себе Марья. Никто ещё не знает, она одна знает, что в душе она давно врач. И это знание — врач она, человек она! На поле битвы она. Озноб пропал. И дрожь исчезла. И страх перед Галиной исчез, будто его и не было. Марья улыбнулась Немировской.
— Ещё поживём! — сказала. Взяла блюдце со свернувшейся кровью, осторожно взяла — вещественное доказательство остановленного преступления, пошла к Галине.
Величественная, пышная, ослепительно рыжая, Галина снова за что-то распекала Сиверовну. Глядя в упор на Галину, буквально впившись в её крашеные глаза, Марья сказала:
— Вот, смерть.
Как свободно дышать и смотреть вокруг без страха — кажется, и ростом выше стала. Открыто Марья улыбнулась Сиверовне, подбадривая: распрямись, не трусь, ты человек.
Галина открыла было рот, захлопнула. Может, и побледнела, под густым слоем краски не увидишь. В её глазах мелькнул страх. На что, на что, а на свернувшуюся кровь опыта у Галины хватило. Но проскочило мгновение, всего мгновение, и Галина пошла на Марью грудью, заставив её отступить вместе с блюдечком.
— А-а, попалась, наконец! Перепутала Комову и Немировскую? Я выведу тебя на чистую воду. — Галина успокаивалась, слова и интонация становились наглее. — Вредительствуешь?! Я давно замечаю, нарочно гробишь людей, курсантка!
Сиверовна быстро перекрестила Галину:
— Бог с тобой! Что болтаешь?
Но Галина Сиверовну уже не видит, наступает на Марью:
— Придётся разбираться.
— Нет, Алёнка, я не умею рассказывать, столько всякого понапутано в моей жизни, я лучше тебе стихи почитаю. Тушновой:
Марья долго молчит. Каждый раз, когда она вслух или про себя читает эти стихи, ей потом надо перетерпеть давнюю свою боль, этими стихами вызываемую.
Игорь — врач «Скорой помощи». Больному стоит увидеть его, как сразу приходит уверенность: поможет. Голос у Игоря мягкий, от одного голоса покой приходит. Руки его…
Руки Марью и приручили. Игорь уже вышел из «рафика» в ледяной февраль, она хотела выпрыгнуть, да поскользнулась и оказалась в его руках, как в спасательном круге: Игорь успел подхватить её.
