Врач, планирующий убийство, или мать, мечтающая вернуть сына? Кто же она – жертва или преступница?Блестящий кардиохирург Анна Джонс должна убить пациента на операционном столе, чтобы спасти собственного сына. Теперь ей предстоит выбрать между клятвой врача и чувствами матери.Для кого эта книгаДля поклонников медицинских триллеров и тру-крайм детективов.Для тех, кому понравились книги «Безмолвный пациент» Алекса Михаэлидеса, «Вниз по кроличьей норе» Марка Биллингхэма, «Пациент» Джаспера Девитта, «Кукушка» Натали Дэниелс.Для любителей остросюжетной литературы, от которой захватывает дух.На русском языке публикуется впервые.
Jack Jordan
Do No Harm
© 2022 Jack Jordan
This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022
Сандра Джеррад,
я бесконечно вдохновляюсь матерями, готовыми на все ради детей, как ты была готова ради меня. Эту книгу невозможно было бы представить без тебя
Прежде всего не навредить.
Прежде всего, не навреди.
Врачи сталкиваются с психическими заболеваниями… Поэтому не слишком увидивительно, что некоторые черты психически нездоровых людей присутствуют у тех, кто поднялся на вершину нашей профессии.
Анна
У меня на шее кровь.
Крошечная точка, не больше веснушки. Совсем незаметная на фоне более важных вещей. Передо мной человек, плоть рассечена, видны кости: черные, в запекшихся пятнах легкие разошлись в стороны, обнажив сердце. Кровавое месиво, а я только и думаю, что об этой крошечной точке.
Перекладываю лезвие из левой руки в правую и вращаю кистью, пока не слышу приятный хруст под кожей. Здесь так тихо, что от холодной плитки на стенах отражается слабое эхо этого звука.
Все присутствующие наблюдают за мной, оценивая твердость моей руки, блеск скальпеля под ярким светом люминесцентных ламп. Кровь окрасила кончик лезвия в розовый. Несмотря на давление, ладони у меня сухие, а скальпель твердо лежит в руке. Но внутри, под слоем форменной одежды, сердце у меня колотится так, что я едва ли не пробую его на вкус.
Но сердце Питера холодное как лед.
Коронарное шунтирование мистера Даунинга шло как по маслу, а потом что-то случилось. Я открыла грудную клетку скальпелем, потом пилой, с помощью шунтов, изготовленных из бедренных вен, шунтировала закупоренные артерии, чтобы кровь начала поступать к мышце сердца. С аорты снят зажим, кровообращение восстановлено, удален холодный раствор калия, который использовали для прекращения сокращений сердца во время операции, и теперь оно должно ожить.
Я смотрю вниз, в его рассеченную грудную клетку, и жду спазма, судороги, первого удара, который станет признаком жизни.
Ничего не происходит.
– Отодвиньте легкие, пожалуйста.
– Отодвиньте легкие, – повторяет доктор Бёрке.
– Верните на аппарат.
– Возвращаем на аппарат, – откликается Карин со стойки перфузиолога.
Я передаю скальпель помощнице и жду в оглушающей тишине. Когда сердце снова подключено к аппарату искусственного кровообращения, я чувствую, что напряжение утекает из комнаты, как жаркий, затянувшийся вздох.
– Дадим ему время, – говорю я, пережимая аорту, – оно, бедное, наверное, совсем вымоталось.
– Как и все мы, – острит доктор Бёрке, ободряюще подмигивая мне поверх очков.
Он так проявляет заботу, но мы оба знаем, что помочь мне не может никто. Каждая операция – коллективная работа, вплоть до этого момента. Доктор Бёрке занимается препаратами, дыхательной трубкой, следит за показателями; Карин сидит на аппарате искусственного кровообращения; хирург на другом конце подготавливает бедренные вены для трансплантации; у каждого специалиста есть помощники. Возле меня стоит Марго, подает инструменты и тампоны. Но когда дело касается сердца, ответственность только на мне.
По спине у меня пробегает волна жара, между лопатками покалывает.
Я осматриваю грудную полость. Операцию технически сделали хорошо, чисто, шунты пришили надежно. Мы даем сердцу возможность восстановиться, вливаем целый «коктейль» препаратов, чтобы симулировать электрическую активность, ищем метаболические нарушения или что-то, что могли пропустить. Я проверяю, перепроверяю и довожу до совершенства проделанную работу, надеясь, что совершила какую-то ошибку, которую смогу исправить. Ничего не помогает.
Бросаю взгляд на часы на стене. Стремительно приближается конец четырех часов, в течение которых сердце можно держать на аппарате без повреждений. Каждую следующую секунду можно считать очередным гвоздем, забитым в гроб пациента.
