Осень кропила дождями, мглилось небо, просветлеет среди плывущих туч ярко-белый, как снег сияющий свет и померкнет — так до вечера. Глухо, черно всю ночь, вдруг содрогнутся стекла от далекого взрыва, заплачет, вспугнувшись, дитенок, и слышно, как за бревенчатой стеной мать утешает его.
Стеша лежала в сенях за перегородкой, где свалено сено. Ушла бы в лес, да вот мужа надо сторожить: пропадет один.
Дождь шуршал по соломенной крыше, тянуло из-под застрехи горечью засыревших у стены ольховых жердей. Тимофей еще до войны нарубил для огорожи. Было это минувшей зимой. Стеша, запахнувшись в полушубок, сидела на санках, а Тимофей рубил в зарослях олешника. Облюбовав ольху, приминал вокруг нее снег с торчавшими побегами и сухими стеблями крапивы. Ударял топором раз-другой по серому гладкому стволу, и ольха, заскрипев, валилась. Обрубив ветви, шел к новой ольхе, напевая и поглядывая на жену.
— Замерзла? Давай покатаю, — сказал он, выбираясь из зарослей, веселый и жаркий от работы.
Бегом довез ее до горки.
— Вот дуралей, — рассмеялась Стеша, глядя, как он бежал, оскальзываясь и падая.
Остановившись, сильно повернул сани, вскочил на них сзади. Сани словно оторвались от земли, дух захватило, в лицо хлестнуло снегом, потом под полозьями зажужжало. Стеша раскрыла мокрые от растаявшего снега глаза — горка позади, сани катились по льду через реку. А он, в запорошенной шапке, стоял за ее спиной, откинувшись, держался за веревку, с тонким звоном рассекавшую воздух. Через мгновение сани, плавно подскочив, были уже на том берегу — в поле с твердым, грохочущим над пустотами настом.
Жарко стало обоим, когда поднялись на горку — к срубленным ольхам.
Возвращались домой в сумерках. Тимофей вез жерди, а сзади едва брела Стеша.
— Тимоша, отдохнем? — взмолилась она и опустилась на снег.
Сели вместе на жерди. Тимофей достал из кармана завалявшийся сухарь и сказал:
— На, подкрепись!
Сухарь был в изморози, пахло от него снегом и хлебной теплынью, тлевшей в этом ржаном куске.
Приехали домой в темноте. Свалил Тимофей жерди к задней стене чулана — там и лежат.
«Такой вот был», — горько подумать, что с ним стало. Поленья под пол уносил, укреплял нору. Заглянула туда раз. На земле снопы, ход под яблоню в огороде. Там отдушина прикрыта хворостом. На случай — и выскочить можно. Всю-то жизнь так не проживешь.
Украдкой приблизился к ней. Тронул ее щеки. Руки холодные, прелым пахнут.
— Тепло от тебя нежное, как от кувшинки, когда ее солнцем пригреет. Как сотворено-то? Вот как? Тайна вечная, радость, — шептал.
— Холодно здесь, — вздохнула Стеша.
На печь позвал, уговаривал. Идти не хотелось. Она насторожилась, прислушалась, попугала его.
Убежал, скрылся в подполе. Переждав, снова появился.
— Будь моя воля, войну бы остановил. Все по домам бы разошлись.
— Разойдутся, когда гадов раздавят. Зорька засветит, люди косить пойдут.
— А мне — смерть! Что не доел, не допил — другим останется. Корка да кружка с водой. Какому-нибудь несчастному. А ты? Не отдам, нет, не отдам, — обхватил, прижал к груди.
Зима минула.
Тимофей все скрывался в подполе.
Весной подуло. Теплый ветер доносил гулкие раскаты орудий.
Немцы отступали.
По большаку тянулись повозки, увязая в раскисшем снегу, тоскливо выли тупорылые грузовики, брели, сгорбившись, солдаты в грязных шинелишках.
Снова запылали деревни, кричали, обезумев, запертые в горящих сараях дети и женщины. Мстил враг за свое поражение — жалил, как гад, которому наступили на хвост, но еще не отсекли голову.
Стеша собиралась уйти в лес. Связала узелок — свои платья положила и мужнины рубашки. А как же он? В нору забился.
В окно мутно брезжил сумрак — кончалась ночь. На улице чужая речь, крики. Как уйдешь? Посмотрела на узелок — пропадай все пропадом! Бежать! Скорей! Схватила краюшку хлеба… Да поздно!.. Дракин в дверях. Постарел, под глазами припухло.
— Не советую в лес бежать: стреляют, да и на минку можно наскочить.
Стеша подошла к нему вплотную, обожгла его ненавидящим взглядом.
— Сволочь ты бесстыжая! Конец ведь тебе приходит… конец, а ты все выслуживаешься!
— Тихо! — Он замахнулся плеткой, сжимал ее в большом костистом кулачище. — Вмиг опояшу!
— Тебя вот опояшут, пеньковой!
Стеша закрыла лицо, плеть хлестнула по рукам.
— Выходи, змея! Выгонять всех приказано.
Гнали по большаку — по непролазной грязи, чуть в стороне, обочь дороги, в сверкавших в снегу ручьях звонко бренчали льдинки. По корням уже тронулся сок, зацвели серебристым пушком вербы, набухли почки на березах.
В ветвях, высоко над землей, в розовом зареве весеннего света чернели охапки хвороста — грачиные гнезда.
Птицы прилетели, вернулись к родным гнездам, а людей гнали куда-то черной толпой. По бокам и сзади — автоматчики. Позади всех лошаденка тянула телегу с нагруженным добром — двумя большими узлами. Прислонившись к ним спиной и свесив ноги между задними колесами, дремал Дракин, раскрывал глаза, мутно, с тоской глядел на дорогу.
