— Посмотри, Федя, одни люди чай приготовили, печь натопили, а другим — хорошо. Как же за это отблагодарить? Только добром.
— Это когда человек с совестью. А когда без совести — добро на ветер.
Она улыбнулась так, что ярко заголубели радужки глаз.
— Будем любить яблоньку. А репей репьем и останется.
Чернее и студенее прежнего было на улице, когда Федор и Глаша вышли из чайной. Вывели коней на дорогу. Оглядели упряжь, завертки и, где надо, подтянули, поправили заледеневшие ремни. Взворошили сено, чтоб было теплее сидеть. Можно и ехать. А как же без Марийки?
Где-то далеко трещал мотоцикл. От горящей фары его над крышами сияло. Зажигались голубым огнем деревья и тотчас гасли. Сияние двигалось, кружило. Отблеск его мерцал в фарфоровых изоляторах на столбах.
В чайной уже погасили свет, а Марийки все не было.
— Придется к тетке идти, — сказала Глаша.
Пошел Федор.
«Убежала, и хоть бы что ей. Ведь знает же, что ехать надо. Где бы уж сейчас были! А теперь когда тронемся? Сколько мороки наделала!» — шагая под гору к реке, думал Федор.
Но напрасно ходил. Марийки у тетки не было. Забежала лишь на минутку. Подняла брата Митю и поехала с ним на мотоцикле кататься.
Вернулся Федор к чайной через час. Сняв варежку, вытер жаркий лоб под шапкой.
— В космос улетела. Придется ждать возвращения.
— Уже приземлилась. Брат ее тут на мотоцикле прикатил. Сказал, у геологоразведки нас ждет. Едем!
Возле дороги, у конторы геологоразведки, играла гармошка. Три или четыре повторяющиеся звука частили какой-то танец. На притоптанном снегу кружились пары. Мелькая, вспыхивал Марийкин полушалок. Танцевала она с парнем. Был он без шапки. Конец шарфа летал за хозяином, носившимся с Марийкой по кругу.
Федор проехал молча. Глаша окликнула Марийку. Та подбежала и, раскрасневшаяся, жаркая, повалилась в сани.
Парень прошел следом несколько шагов. Остановился, ожидая прощального взмаха или хоть взгляда.
— Федя, чаю у тебя не осталось? Пить хочу! — крикнула Марийка.
Он не ответил.
— Ну и не надо! Снегом напьюсь.
«Еще заболеет. Возьмешь грех на душу», — подумал Федор и остановил коня…
Большак был широкий, накатанный. За грядой, отваленной снегопахом, — поле. Оттуда, как из разбитого окна, сквозило стужей.
Глаша, сколько ни зарывалась в сено, не могла согреться.
Зябла спина, коченели ноги. И когда она засыпала, ей чудилась темная жаркая изба. Глаша будто входила в нее тихонько, чтобы не разбудить хозяев. Но каждый раз ее окликали… Она раскрывала глаза и видела темневшие кусты. Скрипели под самым ухом полозья. Раз показалось, что конь ее давно стоит. Она вскочила. Ехали через какую-то деревню.
За околицей обоз свернул в овраг. На краю его перед звездным небом стоял тополь, как обхрусталенный инеем.
Марийка не спала и тоже проводила глазами тополь.
«Красивый какой, высокий, как Павлик», — подумала она и вспомнила про леденцы, которые Павлик дал ей, когда танцевала с ним. Леденцы были кисло-сладкие, пахли лимоном. Ой, как кружил он ее! И быстрее мог бы, да пальцы у гармониста коченели.
«Нравишься ты мне, Мария», — сказал.
Слышала она не раз эти слова и от других ребят, но вот так никто не называл: Мария!
С саней соскочил Федор. Запрыгал, зашлепал рукавицами, чтоб согреться. Воздух прояснился от мороза. Ярко горели звезды.
— Глаша, жива? — окликнул ее Федор.
— Дышу, — отозвалась она.
— Федя, а ты знаешь, — заговорила Марийка, — через нашу деревню завтра аэросани с геологоразведчиками промчатся. В Курганове каменный уголь нашли. Павлик сказал. Он в геологоразведке работает. Буровой мастер. Я с ним танцевала.
— Видел. Лихо танцует. Даже шапку где-то потерял.
— А он всегда без шапки, хоть лютый мороз будь. И знаешь, смелый какой! Под Новый год приезжал он к нам. С избы дяди Силая на лыжах скатился. Прямо в огород спрыгнул.
— И люди видели?
— А как же? Вся деревня собралась. Подвиг свой мне посвятил.
Федор посмотрел на нее — совсем еще девчонка!
Приехали на станцию за полночь. Зашли в сторожку подле лабаза и завалились спать — кому где досталось.
В сторожке тепло, тихо. Воздух сух, пахнет нагретой глиной и дегтем. Слышно, как за стеной похрустывают кони. Их распрягли, привязали поводами к саням, в которых вдоволь сена.
Марийка забралась на стол, поворочалась, шепотом позвала Глашу. Та не ответила. Марийка громче:
— Глаша…
— Чего тебе?
— Разбуди меня, когда поезд пойдет.
Федор лежал на дровах, по-солдатски завернувшись в шинель. Было уютно и от тепла, и от чуть слышного дыхания девчат, и от шороха остывающих в печурке углей.
«Намучаешься — и малым доволен. А от безделья и в пуховой постели не заснешь», — подумал он.
Федора разбудил шум: Марийка бегала глядеть на поезд. Вернулась.
— Кони стоят? — спросила Глаша.
— Не посмотрела. — И опять улеглась на стол. — Глаша, а красиво как! Мимо меня скорый пронесся. Я после рельсы потрогала — теплые, и стук в них, ну точно жилка какая бьется.
Ноги Федора окатило вдруг холодом.
«Дверь не закрыла», — понял он.
Вздохнув, поднялась Глаша, посмотрела с порога на коней и осторожно, но плотно прихлопнула дверь.
