Вот она какая! Невысокая, ладная, лицо в утренней свежести. Косынка на мглистых волосах.
— Можно вас на минутку? — сказал Дмитрий.
Они поднялись по темной лестнице и вышли из подъезда в тень старого тополя на белесо-ярком от солнца, пыльном дворе.
— Я сын Завьялова.
Она быстро взглянула на него и вдруг радостно встретила его глаза.
— Похожи-то как!
— Отец в больнице.
— Что с ним?
— Сердце.
— Как же это? — проговорила она.
— Сенца просил, хоть клочок.
— Я сейчас, — торопливо сказала она и побежала к подъезду.
Дмитрий ждал ее. Мог бы и уехать, да ведь отец хотел, чтоб она помогла.
Он прошелся от тополя к забору, вернулся. За забором чадила труба.
Она вышла из подъезда. Заспешила к Дмитрию.
— Где же мы сено найдем? — спросила она.
— Не знаю.
Они остановили такси.
— За город, — сказала Настя шоферу. — Только скорее. Больной ждет.
Когда Дмитрий сел, шофер тронул и быстро погнал машину.
— Ты сказала, куда нам? — спросил Дмитрий Настю.
— Да. Когда же с ним случилось? — спросила Настя.
— Ночью.
— Я видела, у вас долго горел свет.
— Разговаривали. Все вроде бы было нормально. — Но про себя Дмитрий пожалел, что сказал про Соню…
Дмитрий искоса посмотрел на Настю. Сидит, задумалась. По лицу ее, по косынке мелькали солнечные блики. И от этих вспышек лицо ее то как-то ясно открывалось, будто в ней самой что-то сверкало, то гасло, и тогда видел он что-то скорбное в ее рябиново-свежих губах.
— Счастливый, — сказала она неожиданно.
— Кто? — не понял Дмитрий.
— Твой отец. Люди его любили. Помню, как ждали его в деревне. Все ждали.
— И ты?
— И я. Многих своих сверстников забыла, а его помнила. Встретила вчера, а он все с такой же душой.
— А годы?
— Что прошли? — спросила она.
— Нет. Его годы?
— И закат бывает прекрасен. Копна!.. Копна!.. — закричала вдруг Настя и попросила свернуть на узкую песчаную дорожку в лугах.
Среди скошенного луга темнела копна.
Дмитрий побежал туда.
Настя и шофер стояли возле машины.
— Кто же больной-то? — спросил шофер.
— Его отец.
— У меня вот брат больной тоже был. Белого налива захотел. Белый налив — и все тут. Привез я ему белый налив. Взял он, вцепился в яблоко — и иссосал. Слабый сам, и сосать-то сил нет, пот ручьем по лбу льется. Иссосал и отвалился на подушку, руки раскинул. «Конец!» — думаю. Нет. Заснул сразу. С того дня и оживать начал. И сейчас жив… Что-то вот такое бывает!
Дмитрий вернулся с охапкой сена, еще мягкого, вялого, с пьянящим запахом.
В машине Настя сняла косынку, расстелила ее на коленях.
— Давайте сено, а то растрясете все. — И с шорохом связала его в узелок.
Во дворе больницы, у ограды с раскаленными солнцем черными чугунными прутьями, горестно лежал на скамейке узелок с душистым сеном.
— А теперь все сказать могу. Все и скажу. Что ж таить о человеке? Человек был! — сказала Настя Дмитрию, когда свернули с Выставочного переулка на тихую в вечерний час Донскую.
— Что ты можешь сказать? — проговорил Дмитрий.
Настя как и не слышала его.
— Вот так и вижу его… Через луг к реке идет. Веточка какая-нибудь в руке или цветок. Один цветок: жалел он их губить, цветы-то. У него и улыбка была какая-то задумчивая, будто радости ему не хватало на улыбку.
Приехал он как-то в деревню. Мне уже девятнадцать было. Гуляем за деревней, а он идет. Зовут девчата:
«Погуляйте с нами, Алексей Иваныч».
Девчат много, а ребят нет, только письма от них из армии. Зато гармонист наяву — серьезный дядька, из бывших партизан. Заиграл он вальс, такой вальс, что покрасивело все вокруг — и радостно и грустно, будто было что-то красивое в твоей жизни — то ли прошло, то ли грянет?
Подошли к Алексею Иванычу.
«В Вене, — говорит, — когда войну закончили, последний раз танцевал».
«С девушками?» — спрашиваем.
«Конечно».
«Красивые они там?»
Взял он мою руку, другую под косу положил. Глянул в глаза и закружил — аж небо опрокинулось.
«Девушки — все красивые», — говорит.
Несусь за ним. А шаг у него сильный, широкий. Ремень военный поскрипывает… Все помню! Помню, как ушел он… Один среди дороги. Догнать бы его, пойти рядом. Так хотелось пойти. А нельзя: семейный, семья у него — жена, сын.
Всю ночь не спала. Рассвет уже. Мать подходит: косить пора. И на покосах-то как пьяная. Вот уж и зной — полдень. Легла под куст, в тень, на сено… Сейчас усну, сейчас усну… Шуршит сено под ухом, потрескивает, звенит, и вдруг слышу, звон этот вчерашним вальсом отозвался.
«Загулялась ты совсем, девка», — слышу, мать говорит.
Очнулась, а солнце за лесом, и под кустом свежо — знобит меня, как от тоски.
В этот вечер была я на хуторе — на другом берегу. Иду. Поздно уже. Перешла клади, а он и стоит тут, на самой тропе.
«Настенька, здравствуй».
«Что ж вы один?» — говорю.
«Вот и вдвоем, — смеется. — Хорошо, бывает, и одному побыть».
Пошли с ним вдоль реки. Ночь светлая, луга, прозрачные от росы.
«А ты что ж одна?»
«Никак не разберусь в провожатых», — говорю.
«Не спеши…»
Глянула на него, а лицо его совсем молодое от светлой ночи. Смеюсь.
«Днем вас не видать совсем».
«Тишину люблю, вечер, — говорит. — Зайдешь в поля, а вдали голоса, огоньки. Хорошо на душе».
«Счастливый вы».
