— Но за что, во имя всего святого, вы посадили его?
— Это было необходимо. Больше я ничего не могу об этом сказать.
— «В интересах следствия»?
— Точно.
Вошла фру Холланд с четырьмя чашками и кексом в миске.
Сейер бесцельно выглянул в окно.
— Пока мне больше нечего сказать.
Холланд печально улыбнулся.
— Разумеется. Мы, вероятно, окажемся последними, кто услышит имя убийцы, так я себе это представляю. Газеты обо всем узнают гораздо раньше нас.
— Обещаю, что нет.
Сейер посмотрел прямо в глаза Эдди Холланда, большие и серые, такие же, какие были у Анни. Сейчас они были до краев наполнены болью.
— То, что вы читаете о чем-то в газете, не означает, что мы выдаем им информацию. Когда мы кого-нибудь арестуем, вы будете в курсе. Я обещаю.
— Никто не рассказал нам о Хальворе, — тихо заметил Эдди.
— Только потому, что мы не верили в его виновность.
— Теперь, когда я обо всем подумал, — пробормотал Холланд, — я не уверен, что готов узнать правду о том, кто это сделал.
— Что это ты такое говоришь? — Ада Холланд вошла в гостиную с кофе и ошеломленно посмотрела на мужа.
— Это не играет уже никакой роли. Это был просто чудовищный несчастный случай. Которого нельзя было избежать.
— Почему ты так говоришь? — срывающимся голосом спросила она.
— Она и так должна была умереть. Поэтому убийство не сыграло никакой роли… — Он уставился в пустую чашку, поднял ее и наклонил, как будто хотел вылить на пол горячий кофе, которого на самом деле в чашке не было.
— Убийство есть убийство, — сдержанно, но твердо сказал Сейер. — У вас есть право знать имя убийцы и причину смерти вашей дочери. Это может занять много времени, но в конце концов я выясню это.
— Много времени? — Холланд вдруг снова горько улыбнулся. — Анни медленно разлагается, — прошептал он.
— Эдди! — измученно воскликнула фру Холланд. — У нас же есть Сёльви!
— У тебя есть Сёльви.
Он поднялся и вышел, исчез внутри дома и остался там. Никто не пошел за ним. Фру Холланд в отчаянии пожала плечами.
— Анни была папиной дочкой, — тихо сказала она.
— Я знаю.
— Я боюсь, что он больше никогда не станет таким же, как прежде.
— Не станет. Как раз сейчас он занимается тем, что приспосабливается к другому Эдди. Ему нужно время. Возможно, ему станет легче в тот день, когда мы выясним, что случилось на самом деле.
— Я не знаю, осмелюсь ли я узнать.
— Вы чего-то боитесь?
— Я боюсь всего. Я без конца представляю себе все, что могло произойти там, наверху, у озера.
— Вы можете рассказать мне что-нибудь об этом?
Она покачала головой и потянулась за чашкой.
— Нет, не могу. Это просто фантазии. Если я озвучу их, вдруг они станут реальностью.
— Сёльви вроде бы держится хорошо? — он решил сменить тему.
— Сёльви сильная девочка, — в голосе матери прозвучала неожиданная твердость.
Сильная, подумал он. Да, возможно, это то самое слово. Возможно, как раз Анни была слабой. У него в голове происходила тревожная переоценка ценностей. Ада вышла за сахаром и сливками. Вошла Сёльви.
— Где папа?
— Он сейчас придет! — громко и властно выкрикнула фру Холланд из кухни, возможно, в надежде, что Эдди услышит ее и снова вернется. Не Анни мертва, подумал Сейер. Семья начинает разваливаться, трещит по швам, в корпусе большая дыра, и вода затекает внутрь, а эта женщина затыкает щели старыми фразами и словами, чтобы удержать лодку на плаву.
Ада налила ему кофе. Палец Сейера не пролез в ручку чашки, и ему пришлось держать ее обеими руками.
— Вы все время спрашиваете «почему», — устало сказала Ада Холланд. — Как будто у всего всегда есть разумная причина.
— Не обязательно разумная. Но причина, разумеется, была.
— Значит, вы хорошо понимаете их? Этих людей, которых сажаете за убийство и моральное уродство?
— Иначе я не смог бы делать свою работу.
Он отпил еще кофе и подумал о Хальворе.
— Но должны же быть исключения?
— Они очень редки.
Она вздохнула и посмотрела на дочь.
— А что ты думаешь, Сёльви? — серьезно спросила она. Тихо, с совершенно новым для нее выражением, раньше он не слышал, чтобы Ада так говорила. Как будто хотела пробиться сквозь хаос, царивший в легкомысленной голове дочери и найти ответ, неожиданный, все объясняющий ответ. Как будто она вдруг обнаружила, что единственная дочь, которая у нее осталась, — не такая, какой она представляла ее себе раньше, возможно, она нашла у нее неожиданное сходство с Анни.
— Я? — Девушка удивленно посмотрела на мать. — Я, знаешь, никогда не любила Фритцнера из дома напротив. Я слышала, он вечно сидит в парусной лодке посреди комнаты и читает целыми ночами, а в держателе для бутылок у него бутылка пива.
Скарре выключил почти весь свет в офисе. Осталась гореть только настольная лампа, шестьдесят ватт; в белом круге ее света валялись бумаги. Принтер мягко и ровно гудел, выплевывая последнюю страницу, заполненную его любимым шрифтом — «Palatino». Краем глаза он увидел, как открылась дверь и вошел человек. Он хотел посмотреть, кто это, но из принтера как раз выпал листок. Он наклонился и подхватил его, выпрямился — и в этот момент в поле его зрения попала фигурка, лежащая на белом листе бумаги. Бронзовая птичка на шесте.
