В село возвращаются жители. Они прятались в оврагах, в землянках, в заброшенных, до войны еще вырытых силосных ямах. В основном это пожилые женщины и старухи. Молодежь, говорят, угнали в Германию. С темными исхудалыми лицами, не совсем еще, видимо, веря в свое освобождение, чутко прислушиваясь к доносящимся издалека взрывам, они в то же время деловито, без ахов и вздохов начинают приводить в порядок полуразрушенное свое хозяйство, варить невесть из чего похлебку, стараясь не глядеть в сторону походной кухни, от которой идет запах уваристой каши.
Генка выныривает откуда-то с двумя здоровенными солеными огурцами в руке. Они по-домашнему пахнут чесноком и укропом. Один огурец Генка сует Григорьичу: «Пушкину оставь», — другой разламывает, протягивает половину мне.
— Во засольчик!
— Выменял?
— Клад нашел. Бочка огурцов, две бочки пшена, куль муки, зерна, наверное, с тонну и, покопаться если, может, что и повкуснее найдется. Идем, поглядишь.
Ну и Леший! Хрустя огурцами, мы проходим метров сто по главной улице, сворачиваем в переулок, еще сворачиваем и оказываемся перед сожженным домом.
— Сюда, — говорит Генка.
Ручаюсь, сотня, тысяча человек прошли бы здесь и не обратили внимания на едва приметный вход в подвал, заваленный землей, жженым кирпичом обвалившейся печной трубы и листами скрюченного обгоревшего железа. Да поистине у Генки был какой-то собачий нюх.
Подвал добротный, каменный: крепкому, видно, хозяину принадлежал. Слабый пучок света выплавил в темноте очертание бочек, кулей, ящиков. Целый продовольственный склад. В такое-то время.
— Слушай, мелькает у меня догадка, — а вдруг это партизанский склад?
— Ха, партизанский! — смеется Генка. — Я уже выспросил. Здесь полицай жил. Самолично дом поджег и удрал с фашистами.
— Точно?
— Чтоб мне провалиться! Кого хочешь спроси.
— Тогда зови старшину. Да пусть фонарик прихватит.
Обычно строгий, сумрачный, старшина расцвел.
— Вот это да! Вот это приварок! — потирает он руки. — Ну, молодцы, ребята! А ну, глянь, что там в мешки завернуто. Может, сало.
Генка, светя фонариком, пролезает в дальний угол подвала, вытягивает сверток, разворачивает.
— Во, гад!
В мешковине два немецких автомата, которыми полицай так и не успел воспользоваться — слишком быстро пришлось сматывать удочки.
— Ладно, — говорит старшина, — оставьте все как есть, потом опись составим и акт, чтобы все честь по чести. — Старшина, к слову сказать, был в этом отношении педантом. — А пока, Морозов, поставь человека у входа, и чтоб ни одна живая душа… Понятно? А я пойду командиру роты доложу.
Я посылаю Генку за Пушкиным. Хватит, выспался, пусть постоит.
Не знаю, что там ему наплел Леший, но только не очень-то поворотливый Пушкин прибегает на этот раз мгновенно, вытягивается, таращит заспанные глаза, уставно докладывает о прибытии.
Видишь? — показываю я Пушкину на вход в подвал. Вижу, товарищ гвардии младший сержант. Чтоб ни одна живая душа… Понятно?
— Понятно, товарищ гвардии младший сержант. — Ни туда, ни оттуда, — добавляет Генка. Пушкин согласно кивает, снимает винтовку с плеча, проверяет затвор. — А случай чего, стрелять?
— Стреляй, — подмигивает мне Генка. — Только первый предупредительный в воздух, а потом действуй по своему усмотрению.
Я не понимаю, в чем дело, но все же подтверждаю Генкины слова многозначительным кивком.
— От лопух Вася, — хватается за живот Генка, когда мы отходим от подвала на порядочное расстояние. — Кого, думаешь, он там караулит?.. Трех немецких генералов! Ага. Он дрыхнет, значит, а я ему: вставай, говорю, штаб немецкой армии захватили, в подвале, гады, отсиживались; за командиром корпуса послали, а тебя ротный на охрану ставит. Везет же тебе, говорю, Вася. Никому не доверили, только тебе. Сам ротный, говорю, сказал, что никто, кроме Пушкина, с такой задачей не справится. Ну, Вася и клюнул. А я еще маслица подливаю: за такое дело и медаль могут нацепить. Вот тебе, говорю, пара немецких гранат, сам командир роты лично передать велел, только спрячь, чтоб не на виду были. Ну, Вася, как гранаты увидел, совсем заглотил наживку.
Я оглядываюсь. Вася держит винтовку наперевес, сосредоточенно ходит около входа в подвал: три шага туда, три шага обратно. Гимнастерка на боку топорщится: гранаты, видно, туда засунул.
После ужина меня вызывают к командиру роты.
В просторной комнате целехонькой хаты склонились над картой командиры взводов. В сторонке, у входа, стоит старшина. Я докладываю о прибытии.
Скуластое лицо ротного оторвалось от карты, морщины в недоумении сбежались к переносью.
На выручку спешит старшина:
— Это по поводу обнаруженного продовольствия, товарищ гвардии старший лейтенант.
— А-а… Минуточку… — Ротный ставит на карте несколько точек, откладывает карандаш, поднимается. Комната сразу становится маленькой и тесной. — Вот что, Морозов, — говорит он, — рота сейчас снимается, а ты с расчетом останешься до утра. Миномет можем прихватить с собой. А завтра пришлем машину. Зерно раздадите жителям села, остальное погрузите. Поняли свою задачу?
— Ясно, товарищ гвардии старший лейтенант.
