Валентина прислушивалась к удаляющемуся рокоту мотора, все еще не придя в себя. Так вот оно что, оказывается, вот оно что…
— Я думал, у тети Даши ночуешь, — встретил ее на пороге Владимир. — Фортова сказала, что ты задержишься. На чем добиралась?
— Бочкин привез.
— И ты отпустила его в такую непогодь обратно?
— Разве его удержишь? Я очень устала, Володя, А-а, чай у тебя горячий. Выпью чаю — и спать.
Она легла, плотно закутавшись в одеяло, надеясь, что, согревшись, уснет, успокоится, и не могла уснуть, не могла успокоиться. Видела перед собой вспыхнувшее болью и гневом лицо Бочкина. И другие лица видела — те, давние, взгоренские… трудно ей тогда было. Очень. И все-таки хорошо!
В тот вечер, после всего пережитого, пригретая и обласканная Аксеновыми, Валентинка твердо сказала себе: «Никаких слабостей. Никаких Сашек». А проснувшись, прежде всего вспомнила Сашку, пьяные, дикие его слова…
Еще только занимался рассвет. Не зная, куда себя деть, Валентинка заглянула в свой класс. К ее удивлению, там сидел Юра Волков, что-то писал. Заметив Валентинку, поспешно сунул тетрадь в парту.
— Работай, Юра, я не буду мешать, — хотела она уйти.
— Нет, погодите. — Юра вытащил тетрадь из парты, отвернувшись, ткнул в руки Валентинке. — Я вот… все пробую. Вас ругать станут за меня, если не кончу четвертый класс.
— Что я, тебе самому это надо, Юра. — Валентинка открыла тетрадь, вновь чуть не ойкнула вслух при виде нескладных Юриных каракулей.
— Знаю, что больно худо, — сказал он. — Я бы стал учиться… Одолею ли?
— Я помогу, Юра. Ты только захоти по-настоящему, во всем тебе помогу. И после уроков, и вечером, — прижимая к груди тетрадку Юры, горячо сказала Валентинка.
Словно счастливая волна подхватила Валентинку, все в это утро казалось ей необыкновенным: и ученики, которые, хоть и баловались, все же как-то слушали и понимали ее, и Паша Виноградов, который, как выяснилось, совсем не умел читать вслух. Между тем в журнале у Паши по чтению стояла оценка «три». И еще несколько мальчиков недалеко ушли от него…
— Ничего не понимаю, — слушая их запинающееся бормотание, недоумевала Валентинка. — Вы на самом деле не можете? Или обманываете меня?
— Она свинарник заставляет чистить, дрова пилить. А у меня мамке неможется, дома помогать надо. Не разорваться! — нехотя сказал Виноградов.
Валентинка смущенно отвела взгляд: просто немыслимое какое-то положение! И это — об учительнице…
По дороге промчались одноконные санки, в них сидел Лапников, в черном полушубке с выпушкой, в серой каракулевой шапке, красный, злой. «Жаловаться к директору едет, — подумала Валентинка. — И пусть».
— Продолжим урок, — сказала она спокойно, теперь уже понимая, что лишь ровное обращение с детьми, лишь уверенное спокойствие способны спасти ее во всяческих школьных передрягах.
Вскоре в дверь заглянула тетя Настя:
— Валентина Михайловна, директор зовет.
Она вошла, готовая ко всему. Возле директорского стола действительно сидел, набычив голову, Лапников. Александр Борисович, закинув руки за спину, шагал взад и вперед по комнате. При виде Валентинки схватил лежавший на столе, кусок обоев, развернул. Крикнул как мог, грозно:
— Это что такое, я вас спрашиваю?
— Стенгазета, — ответила Валентинка, не очень-то веря в сердитый тон директора.
— Вижу, что стенгазета. И не смейтесь! Я вам хихикать не позволю! — на самом деле вспылил директор, хотя Валентинка и не думала смеяться. — Откуда вы взяли эту клевету? — ткнул пальцем в ярко раскрашенную карикатуру. — Про разбазаривание сена и прочее?
— Это не клевета, проверенный факт.
— Знаем, кто и как проверял, — ехидно сказал Лапников. — С пьяных глаз вашему хахалю что угодно могло померещиться. Только вам стыдно ему Подпевать, вы же педагог!
— Подпевать? — чуть не задохнулась от возмущения Валентинка. — Это я подпеваю?
— Вы не имели права проверять! — опять грозно рыкнул директор. — Тем более позорить человека без должных доказательств! Если бы с вашим отцом так поступили, как бы вам понравилось?
— Моего отца убили кулаки.
— Гм, — растерянно кашлянул директор и сел. Лапников, особенно громоздкий в толстом своем полушубке, свернул злополучную газету в трубку, пошел к двери.
— Ну, ну! — сказал угрожающе. — Попомним, дорогие товарищи! За нами не пропадет! — зло хлопнул дверью.
— Видите, что вы натворили? — расстроенно упрекнул директор. — И чего суетесь, кто вас просит? Тогда, в сельсовете, сейчас… — Осев на стуле, вдруг прижал обе ладони к сердцу, лицо его стало иссиня-бледным, глаза застыли, потухнув… Перепуганная Валентинка выскочила в коридор, где была тетя Настя:
— Александру Борисовичу плохо! Воды, тетя Настя, воды!
— Не вытерпливает он этого пробивалу, нехристя, — запричитала, бросив веник, техничка. — Запугал навовсе Борисыча: дров не дам, карасину не дам, ничего не дам! Будто один тут командует! Беги, Валя, за Марьей Тихоновной, она одна знает, как отхаживать дилехтура, беги!
