— Ты сегодня опять порвал тетрадку… Не жаль? Голубей можно делать из старых, — мягко сказала Валентинка. У мальчика дрогнули губы, но смолчал. — Сейчас их не купишь, маме, наверное, достаются дорого, — все так же сочувственно продолжала она.
— Как же, дорого! Она заплатит, жди! — вырвалось у Толи. — Вовсе и не она, а папка осенью прислал! Я бы и в школу не пошел, кабы не папка. Он велел мне учиться. Обещал забрать к себе, если будут хорошие отметки. Я учился-учился, а он не забирает!
Уронив голову на руки, мальчик заплакал. Горе осилило его, прорвалось, ему надо было излиться, горькому мальчишескому горю. И Толя говорил, говорил…
— Отца прогнала, а сама… — Он сдернул с головы шапку, мял ее в руках. — Спекулянтка, самогонку гонит, гулянки устраивает! Я отцу сколько писал, он одно: квартиру получу, потерпи, пока жить негде. Я бы в сенцах жил, в кладовке или еще где, нет у меня больше никакого терпенья! Убегу я, вот что! И отцу не скажу, где скрылся. Раз не нужен никому, пускай пропаду, а с ней жить не стану!
Он ни разу не сказал «мама», все «она», «с ней». Будто говорил о совершенно чужом, ненавистном ему человеке.
— Давай я напишу твоему папе, хочешь? — сказала неожиданно для самой себя Валентинка. — Ты знаешь адрес? Прямо при тебе и напишу. Меня он, может быть, послушается.
— Вас послушает! — с надеждой подтвердил Толя и, покопавшись в сумке, протянул ей клочок бумаги с адресом. И робко попросил: — Только вы не говорите про это… что меня исключить хотели. Я потом сам расскажу, ладно?
Письмо ушло, улетело, начались будни, рабочие будни, полные труда, волнений, забот. Посидев после уроков как следует над тетрадями и планами, Валентинка шла к Нине Осиповой, куда собирались Надя, Дубов, еще парни и девушки, репетировали веселую пьесу, обсуждали комсомольские и колхозные дела, случалось, плясали под гармошку.
— Репетируем, а ставить где будем? — спросила однажды Надя. Нина и Дубов замерли посреди любовного объяснения. Валентинка — суфлер — удивилась:
— Как где? В клубе, конечно!
— В клубе? А вы его видели хоть раз? — захохотал Дубов. — Там телята, и оттуда их не выведут до морковкина заговенья! Телятник еще до войны начали строить, сруб поставили, а крышу никак не покроют! — уже сердито закончил он.
— А ну, пошли! — натянула на себя пальто Валентинка.
Сруб телятника утонул в сугробах; гуськом, ломая тугой наст, пробрались внутрь. В щелях свистел ветер, стропила вздымали к небу темные ребра…
— Вот вы счетовод, Вася. Много людей надо, чтобы все закончить? — спросила Валентинка у Дубова.
— Да как сказать, — сдвинул он на ухо шапку. — Три человека за месяц, поди, справятся.
— А если тридцать человек? Сорок?
— Где их взять? — усмехнулся Василий. — В колхозе всего-то сорока мужиков не наберется.
— Откопали же мы тогда сообща сено! Молодежи ведь у нас много, — торопливо заговорила Валентинка. — Организуем молодежный воскресник. С гармошкой. Правда, Нина? — потянула Осипову за рукав. — Ну, чего вы молчите? Вася? Надя?
— Дело-то больно большое, вот и молчим, — спокойно сказала Осипова. — Обмозговать надо.
…Решили единогласно. Но Лапников буквально восстал против идеи воскресника, заявил, что не даст ни материалов, ей людей, потому что молодежь сама никогда ничего не делала и вся эта заваруха не стоит выеденного яйца. Валентинка бросилась к Аксенову, который был в курсе всех замыслов, но он болел. Валентинка считала — промедление погубит саму идею, тянуть просто нельзя. И сама пошла к Лапникову. Спрашивая встречных и поперечных, она отыскала его возле амбара, где провеивали семена.
— Я к вам, товарищ Лапников. Насчет комсомольского воскресника. Хотим отремонтировать телятник и клуб.
— Ремонтируйте. Я тут при чем? — направляясь к привязанной у березы лошади, отмахнулся Лапников.
— Нужны материалы, подводы.
— Нужны — добывайте.
— Но вы хозяин…
— Ах, хозяин? — вскинул брови Лапников. — Вот спасибо, что уважили. Я-то, по простоте душевной, думал, вы тут за меня хозяиновать собрались.
— Зря издеваетесь! Мы сделаем, вот увидите!
— Я издеваюсь? — сел в сани, свел брови в одну хмурую линию Лапников. — Не я издеваюсь, а вы. Приходите, командуете, не разобравшись, в чем дело, пишете черт знает что и вывешиваете для общего обозрения! Тут вы без хозяина обходитесь: мол, мы сами с усами! А нужны дровни, бежите к Лапникову: помоги! Впрочем, не извольте беспокоиться, — поднял по-солдатски руку к теплому треуху. — Напуган, страшусь, не смею ослушаться. И тряхнул вожжами:
— Н-но!
Стиснув зубы, смотрела, как уносились председательские санки, оставляя за собой облако снежной пыли. Даст или не даст подводы? Человек он или не человек?
…Наутро из всех ближайших деревень к Каравайцеву потекла молодежь. На улицу вышли сразу три гармониста, выбежали девчата в нарядных полушалках, и такое разлилось веселье, что, наверное, было слышно за десять верст. Возле телятника лежали жерди, пакля, солома: Лапников все-таки дал подводы.
