— Давайте, споем, Валя, — мечтательно предложила Тамара Егоровна, когда, женщины, наплясавшись, попадали в кресла. — У меня такое настроение сегодня — и счастье, и слезы в душе. Нашу любимую… под гитару, конечно.
Редко, очень редко брала теперь Валентина гитару — свою девическую, неизменную, с выцветшим голубым бантом на грифе. Редко, очень редко пели они вдвоем с Тамарой Егоровной — Валентина высоким, Тамара Егоровна низким, чуть глуховатым голосом… В самые добрые минуты пели вдвоем. В самые проникновенные.
Замерли женщины. Извечную долю свою ощутили они тут, рядом, горечь любви только загаданной, только привидевшейся сквозь дымку мечты… На глаза Нины Стефановны набежали слезы, и у Аллочки стало такое беззащитное, растерянно-нежное лицо, что Валентина простила в душе все невольные ее прегрешения. Не эту ли беззащитную нежность прикрывает Аллочка своими резкими выходками…
Едва вновь сели к столу, Света подняла рюмку:
— Можно мне тост? За тепло этого дома. Пусть никогда здесь не повеет зимой!
— Пусть, — все еще мечтательно, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, подтвердила Тамара Егоровна.
— Да, наша Валечка умеет топить печку, — кивнула пышной, растрепавшейся в танце прической Алла Семеновна, и в глазах ее запрыгали озорные чертики. — Всю жизнь в селе, научилась.
— И я за ваш тост, Света, — счастливо возбужденная, не желая замечать подковырку Аллы Семеновны, сказала Нина Стефановна. — Валя — чистой души человек, мы столько с ней вместе, знаю. А ведь нам так порой не хватает этого! — взглянула на Аллу Семеновну.
— Хоть пригубите, тетя Даша, — подвинула рюмку Валентина, посмеиваясь про себя: «Ох, Аллочка, Аллочка, до чего же неисправима!»
— Нельзя мне, Валя, сердце заходится, — прикрыла рюмку рукой тетя Даша. — Гляжу на вас, лучше всякого вина. Веселые вы, умные. Послушать, и то радость. Мы, русские бабы, век добры сердцем. Все отдашь людям, и то кажется мало. Нету дна у бабьей-то нашей доброты.
«…И зачем ты бежишь торопливо за промчавшейся тройкой вослед…» — все еще звучали глубоко в душе Валентины слова только что отзвеневшей песни. Доброта… Может, и вам вспоминаются давние дни, тетя Даша? Незабываемо светлые, круто приправленные заботой и горечью дни…
…Вот оно, счастье — ворох домашних дел по утрам, затем — на работу. Бегущая вдоль хат тропа стелется под ноги. Полыхают мальвы, клонятся под взлетами ветра разноцветий — те легкие и высокие цветы, что кладут головки на подоконник, стоит только распахнуть окно в редакции…
Близилась осень. Это чувствовалось и по начинающей жухнуть зелени, и по обилию яблок на воскресном районном базарчике — в селах все же кой-где сохранились сады. Августовские дни были томительно жарки, сухи.
У дверей сельмага толпились ребятишки, покупали тетради, сумки, карандаши. Встречая их, Валентина непроизвольно ждала: поздороваются, окликнут. Ведь во Взгорье детвора всегда радостно кидалась ей навстречу… Равнодушие детей задевало, она по-прежнему ощущала себя учительницей. Считала дни, оставшиеся до первого сентября, казалось — после начала учебного года придет полное спокойствие, исчезнут сожаления, сомнения, одолевающие ее.
Свою хозяйку Валентина видела редко, уже стала привыкать к ее замкнутости, отчужденности. Но в этот день хозяйка пришла раньше обычного, сидела на лежанке, обернув руки теплым платком, лицо было болезненным, у губ легла тень сдерживаемого страдания.
— Что с вашими руками, Дарья Никитична? — встревожилась Валентина.
— Осень чуют, — неохотно ответила хозяйка.
— Сходили бы к врачу.
— Не помру и так.
Сколько ни пыталась Валентина сблизиться с этой женщиной, так и не сумела пока. Вот же больно ей, плохо, а не позволит себя пожалеть. Валентина уже знала, что ее хозяйка именно та Филатова, о которой говорил Бочкин. Лучшая доярка в колхозе у Никитенко. На днях в газете поместили ее портрет.
— В газете себя видели? — спросила Валентина, раздувая огонь в подтопке: задумала мыть голову, на улице ветер, в волосах полно пыли.
— Портрет — дело немудрое, — строго сказала хозяйка. — Шо мени чужая похвала, колы я сама того не чую. Надаиваю от коровы по десять литров на круг, правда. А у других и по шести не выходит… Так разве то корова — шесть литров на день? Корм зря на нее переводить. Да и от десяти доход невелик, путевая хозяйка не стала бы держать ледащую животину. А хвалить — шо! Вон у нас Егор в опорках ходит, Иван же навовсе босой. Выходит, Егора хвалить за его опорки надо…
Впервые хозяйка заговорила с Валентиной, приоткрыла ей свои мысли. Невеселые они, горькие, как и вся ее вдовья жизнь…
