Она смеется.
— Нет, милый! Синдром додо! Я не хочу в конце концов остаться бескрылой и растолстеть… Чтобы меня ощипали.
— Ларош будет недоволен.
— А полковник может идти в задницу.
— Алло, Айя? Это Кристос! Ты все еще в ущелье Белькомб?
— Да. Ты слушал переговоры по радио? Ты звонишь, чтобы над нами поизмываться?
— Скорее наоборот…
— То есть?
— Погодите немного с Бельоном. Кажется, я откопал нечто такое, можно сказать, краеугольный камень, из-за которого может обрушиться собор…
— Кристос, нельзя ли яснее?
— У меня есть сомнения в непредвзятости показаний Евы Марии Нативель.
— Давай подробности!
Младший лейтенант коротко рассказывает ей о появлении Армана Зюттора в жандармерии, о побеге Журденов на Маврикий, о телефонном разговоре с Грациеллой Доре, о списке из семи имен, об импровизированном допросе в «Аламанде», о том, что сообщил Габен…
Айя присвистывает в трубку.
— Черт… Как же заставить управление с этим считаться? Ларош не откажется от того, в чем убежден, из-за дальнего родства между свидетелями-креолами и истории, случившейся десять лет назад.
— Это да. Но, если хочешь знать все до конца, есть вещь еще более странная. Когда в управлении составляли список возможных контактов Марсьяля Бельона на острове, чтобы взять их под наблюдение, почему-то среди них ни разу не упомянули Алоэ Нативель, его бывшую подружку? Они не могут не знать о ее существовании.
Айя задумывается, но так и не находит объяснения.
— Кристос, я застряла здесь. Бельон может вынырнуть из тумана в любую минуту. Но тебе придется пожертвовать сиестой и еще до вечера найти мне Еву Марию Нативель!
— Легко сказать, красавица. По словам остальных, она весь день убирает у какого-то белого богача. И ни один креол не сдаст нам источник ее левого приработка…
Айя не отвечает. Кроме ветра, Кристос в трубке ничего не слышит.
— Айя? Ты еще здесь?
— Я, кажется, что-то придумала.
— Ты знаешь креола, который выдаст старушку Нативель?
— Да… Это Лайла…
— Кто-кто?
— Лайла Пюрви. Моя мать!
Марсьяль и Софа раздвигают исполинские стебли сахарного тростника. Они начинают подниматься по склону горы Питон Мока, стараясь оставаться под прикрытием трехметровых растений.
— Папа, подвинься, мне ничего не видно.
Желто-зеленые поля тянутся насколько хватает глаз, спускаются к океану полосами, разделенными узкими темно-серыми потеками лавы. Наверное, это самый однообразный пейзаж на всем острове… Над верхушками стеблей возвышается только колокольня церкви Нотр-Дам-де-Лав, напоминающей Шартрский собор в миниатюре.
Растительный лабиринт… Марсьяль долго изучал карту. Питон Мока — это старый, осыпавшийся вулкан, высота которого не достигает и пятисот метров. Никакого сравнения с нависающим над ним исполином Доломье, зато с него открывается масштабный вид на весь юго-восточный берег острова.
Софа, привстав на цыпочки, таращит глаза:
— А почему у синей дамы, вон там, видишь, зачем у нее зонтик?
Марсьяль смотрит туда, куда показывает его дочь. Почти под грязно-розовой колокольней церкви Нотр-Дам-де-Лав — статуя Девы Марии с молитвенно сложенными руками, совершенно обычная, за исключением одной детали: Пресвятая Дева держит над головой большой зонтик того же лазурного оттенка, что и ее отделанная золотом туника.
— Она защищает нас от извержений вулкана, солнышко. Здесь ее очень хорошо знают. Видишь, сколько цветов у ее ног? Это ей принесли в благодарность.
— Это благодаря ей жандармы не смогли нас поймать?
— Может быть…
— Я тоже принесу ей цветы. Мы пойдем с мамой…
Марсьяль чувствует, что сердце у него начинает биться быстрее. Он тянет дочку назад, чтобы она оставалась под прикрытием стеблей. На этой высоте туман совсем рассеялся. Он — скорее для большей уверенности, чем по необходимости, — вытаскивает из кармана карту масштабом 1:25 000. Им остается идти меньше километра, надо только спуститься к океану вдоль ручья.
— Мы пришли, солнышко! Посмотри вниз — видишь большие черные камни, уходящие в море? Это бухта Каскадов.
— И там нас ждет ма…
Софа не успевает договорить — рука Марсьяля накрывает ее лицо, и ужасный мокрый платок с силой трет губы, лезет в рот.
— Папа, мне же больно…
Я прекрасно поняла, платок — это из-за того, что я начала говорить про маму. Стоит мне о ней заговорить — папа всегда найдет способ не отвечать.
Папа наконец убирает платок от моего рта и показывает мне.
Я отдергиваюсь. Мне страшно.
Платок весь красный!
Я провожу пальцем по лицу — ничего не понимаю, у меня нигде не болит.
Папа продолжает улыбаться, как будто ничего такого не случилось. До меня не сразу доходит. Ну да, я совсем забыла, чуть выше мы нашли на деревьях фрукты. Гуаява — вот как они называются. Мне они так понравились! Я ими прямо объедалась, почти так же, как когда мы с мамой собирали ежевику в лесу Монморанси. Папа объяснил мне, что здесь они так быстро разрастаются, вытесняя все другие деревья, что люди, когда гуаявы попадаются им на глаза, выдирают их с корнем.
До чего глупо!
— Папа, теперь я чистая?
