В моей жизни хватало несчастий. У меня нет ни семьи, ни подружки, ни хороших перспектив, друзей можно по пальцам перечесть. Но эта замечательная личность, эта женщина, чья открытая доброта так ослепительно сияет в самой черной из ночей, – мой лучший друг. Подумать только. Элли выбрала меня на эту роль – роль лучшего друга, – и это значит, как бы я ни напортачил, кое-что я все же делаю правильно.
Я рассказываю ей все.
Когда дохожу до Мауры, которая знакомится с мужчинами в баре, Элли морщится:
– Ах, Нап!
– Все в порядке.
Элли смотрит на меня со скептицизмом, которого я обычно заслуживаю.
– Я не думаю, что она клеила мужиков, – качаю я головой.
– А что тогда?
– В некотором роде это может быть хуже.
– Каким образом?
Я отметаю ее вопрос. Не имеет смысла строить догадки, пока Рейнольдс не позвонит мне с новой информацией.
– Когда мы говорили вчера, – уточняет Элли, – ты уже знал об отпечатках Мауры?
Я киваю.
– Я поняла это по твоему голосу. То есть когда умирает наш старый школьный приятель, да, это серьезно, но в твоем голосе… Как бы то ни было, я взяла на себя инициативу. – Элли залезает в свою сумку размером с армейский рюкзак и вытаскивает оттуда большую книгу. – Я нашла кое-что.
– Что это?
– Твой школьный выпускной альбом.
Она роняет альбом на пластиковую столешницу.
– В начале выпускного класса ты заказал себе альбом, но так его и не забрал – по очевидным причинам. И я хранила его для тебя.
– Пятнадцать лет? – восклицаю я.
Теперь настала очередь Элли пожимать плечами.
– Я была главой комитета по выпуску ежегодника.
В школе Элли была вся такая аккуратная и правильная, носила свитера и жемчужные сережки, училась на отлично, однако вечно стонала, что завалит контрольную, которую всегда сдавала первой и получала безупречное «А», а потом до конца урока сидела в классе, делая домашнее задание. Она на всякий случай таскала с собой несколько идеально заточенных карандашей, а ее тетрадь неизменно выглядела так, будто Элли – первый день в школе.
– И почему ты теперь даешь его мне? – спрашиваю я.
– Мне нужно показать тебе кое-что.
Я замечаю, что некоторые страницы заложены розовыми стикерами. Элли облизывает палец и перелистывает страницы почти до конца.
– Ты никогда не спрашивал себя, как мы обошлись с Лео и Дайаной?
– Как обошлись?
– В ежегоднике. Комитет разделился. Оставить ли их фотографии на обычных местах, в алфавитном порядке, со всем классом, как и фото любого другого выпускника. Или расположить их в специальном разделе типа некролога, в конце.
Я отпиваю воды.
– Вы и в самом деле спорили об этом?
– Ты, вероятно, не помнишь – мы тогда не знали друг друга настолько хорошо, – но я спросила тебя, что ты об этом думаешь.
– Помню.
Я тогда рыкнул на нее, сказал, что мне все равно, хотя выразился, вероятно, более красочно. Лео умер. Мне было плевать, как будет выглядеть выпускной альбом.
– В конце концов комитет решил извлечь их из общего списка и создать некролог. Секретарь класса… Ты помнишь Синди Монро?
– Да.
– Она иногда бывала просто анальником.
– Хочешь сказать – геморроем?
– Разве анальник значит не то же самое? – Элли подается вперед. – Как бы то ни было, Синди Монро напомнила нам, что, технически говоря, главные страницы были отданы выпускникам.
– А Лео и Дайана умерли до выпуска.
– Да.
– Элли…
– Что?
– Мы можем теперь перейти к сути?
– Два сэндвича с проколотой глазуньей, – говорит Банни и ставит перед нами тарелки. – Приятного аппетита!
От сэндвичей поднимается аромат, который попадает в ноздри, теребит желудок. Я тянусь к сэндвичу, аккуратно беру его обеими руками, откусываю. Желток начинает растекаться по хлебу.
Амброзия. Манна. Божественный нектар. Выбирай термины сам.
– Не хочу погубить твой завтрак, – произносит Элли.
– Элли…
– Отлично. – Она открывает ежегодник на странице, которая почти в самом конце.
И я вижу тебя, Лео.
На тебе моя поношенная спортивная куртка, потому что, хотя мы и близнецы, я всегда был крупнее. Кажется, я купил эту куртку в восьмом классе. Галстук отцовский. Узлы ты категорически не умел завязывать. Тебе галстуки всегда завязывал отец, делая это с изяществом. Кто-то попытался уложить твои непокорные волосы, но они плохо слушались. Ты улыбаешься, Лео, и я не могу удержаться, улыбаюсь тебе в ответ.
