Воспоминания о той ночи наплывают на меня, когда мы входим в дом Тома Страуда, и в глубине души я желаю оказаться внутри защитной ограды. Я думал, что правильно поступил, вызвавшись ехать с Оги, но, когда вижу, как он сообщает плохую новость – худшую из новостей, как и в ту ночь, когда он сообщил нам о твоей смерти, – это действует на меня сильнее, чем я мог предположить. Я моргаю, и Том Страуд каким-то образом превращается в моего отца. Том, как и мой отец, смотрит в стол. Он тоже морщится, словно от удара. Голос Оги, в котором слышатся и твердость, и нежность, и сочувствие, и отстраненность, возвращает меня в прошлое в большей мере, чем любое зрелище или запах. Кошмарное дежавю – он рассказывает еще одному отцу о смерти его ребенка.
Они вдвоем усаживаются в кухне. Я стою за спиной Оги, может быть футах в десяти от него, я готов броситься со скамейки на хоккейную площадку, но надеюсь, что тренер не назовет мой номер. Ноги мои подгибаются. Я пытаюсь сложить пазлы в единую картину, но вижу в случившемся все меньше и меньше смысла. Официальное расследование, которое ведет Мэннинг и офис округа, наверняка сосредоточится на ролике. Им все будет казаться простым: видео получает широкую огласку, общественность в ярости – и кто-то решает взять роль судьи на себя.
Все аккуратно. Логично. Может, так оно и было.
Другая теория – конечно та, которой придерживаюсь я. Кто-то убивает членов того Конспиративного клуба. Из шести известных четверо погибли, не дожив до тридцати пяти лет. Какова вероятность того, что между этими смертями нет связи? Сначала Лео и Дайана. Потом Рекс. Теперь Хэнк. Я не знаю, где находится Бет. И конечно, есть еще Маура. Она видела что-то в ту ночь, и это вынудило ее убежать навсегда.
Вот только…
Почему теперь? Скажем, они каким-то образом в ту ночь увидели то, чего не должны были видеть… Ну что ж, группа называла себя Конспиративным клубом, значит необходимо раскрыть их секреты. Несмотря на то, что я сейчас рассуждаю как параноик.
Предположим, они все видели что-то в ту ночь.
Может быть, они убежали, а плохим ребятам удалось… что?.. поймать Лео и Дайану? Хорошо, пусть так. Значит, тогда – опять что? – они притащили Лео и Дайану на железнодорожные пути в другой части города и инсценировали несчастный случай – якобы их сбил проходящий поезд. Пусть так. Допустим, другие убежали. Мауру они не смогли найти. Все логично.
Но как быть с Рексом, Хэнком и Бет?
Эти трое никогда не прятались. Они продолжали учебу, окончили школу со всеми нами.
Почему плохие ребята с базы не убили их?
Почему они ждали пятнадцать лет?
И если уж говорить о совпадении во времени – почему они, наконец, убили Хэнка, когда появился этот ролик? Какой в этом смысл?
Как этот популярный ролик связан со всей историей?
Я что-то упускаю…
Теперь Том Страуд начинает плакать. Его подбородок упирается в грудь. Плечи вздрагивают. Оги протягивает руку и кладет ладонь на плечо Тома. Этого недостаточно. Оги подходит к нему вплотную, Том наклоняет голову и начинает рыдать в плечо Оги. Я теперь вижу Оги в профиль. Он закрывает глаза, и я вижу мучительное выражение на его лице. Рыдания Тома становятся громче. Время идет. Никто не двигается. Рыдания начинают стихать. Наконец Том смолкает. Поднимает голову и смотрит на Оги.
– Спасибо, что сам приехал сообщить, – бормочет Том Страуд.
Оги заставляет себя кивнуть.
Том Страуд отирает лицо рукавом, выдавливает подобие улыбки:
– Теперь у нас есть что-то общее.
Оги смотрит на него вопросительным взглядом.
– Что-то страшное общее, – продолжает Том. – Мы оба потеряли детей. Теперь я понимаю твою боль. Это как… это как быть членами самого жуткого клуба, какой можно представить.
Теперь морщится, словно от удара, Оги.
– Ты думаешь, то ужасное видео как-то связано с его смертью? – спрашивает Том.
Я жду, когда Оги ответит, но он словно язык проглотил. Поэтому отвечаю за него на вопрос:
– Эта гипотеза непременно будет расследоваться.
– Хэнк не заслужил этого. Даже если бы он и обнажался…
– Он не обнажался.
Том Страуд смотрит на меня.
– Это была ложь. Матери одной из учениц не понравилось, что Хэнк появляется у школы.
Глаза Страуда широко распахиваются. Я снова вспоминаю стадии скорби. Отрицание может быстро уступить место ярости.
– Она это выдумала?
– Да.
Ничто в его выражении не меняется, но я вижу, как он вспыхивает.
– Как ее зовут?
– Мы не можем вам этого сказать.
– Вы думаете, она это сделала?
– Думаю ли я, что она убила Хэнка?
– Да.
– Нет, – честно отвечаю я.
– Тогда кто?
Я объясняю, что следствие только-только началось, и предлагаю стандартное утешение: «Делаем все, что в наших силах». Я спрашиваю, есть ли у него кто-нибудь, кому он может позвонить, чтобы этот человек приехал побыть с ним. У него есть брат. Оги теперь не говорит почти ни слова, он стоит у двери, покачивается взад-вперед на подошвах. Я успокаиваю Тома, как могу, но я не бебиситтер. Мы с Оги пробыли здесь более чем достаточно.
– Спасибо еще раз, – говорит нам Том Страуд, когда мы собираемся выйти.
И я, как будто мало уже наговорил банальностей, произношу:
– Примите мои соболезнования.
