Когда открыли двери конюшни, от жеребца, лежащего неподвижно на голых досках среди нечистот, ощерившись, отпрыгнул тощий кот и зло посмотрел на вошедших.
— Пошёл вон, приблуда! — Карп зло затопал ногами, замахал руками, и кот стремительно вылетел из конюшни.
Грязная шерсть на туловище жеребца свалялась и взялась комом. Ветврач склонился, пощупал пальцами уши коня, потом брезгливо положил ладонь на запавший нечистый бок и стал внимательно следить за ноздрями.
Карп, не дожидаясь, когда специалист скажет очевидное, переминаясь с ноги на ногу, удивлённо и озадаченно почесал затылок.
— Надо же, кажись, сдох!
Ветеринар убрал ладонь и проронил с сожалением:
— Отмучился, ретивый, а жалко, хороший был жеребец! Ты знаешь, что делать…
Карп с дружками мигом освежевали во дворе окоченевшее тело, что ещё недавно считалось жеребцом Брикусом, снятую кожу сдали на склад, а костлявую тушу отвезли на скотомогильник и бросили в выдолбленную наспех в мёрзлой земле яму.
А весной пошли проливные дожди и обильно смачивали землю целое лето. Ливнями размыло дико заросший бурьяном скотомогильник. И долго белели под жарким солнцем среди рослого чертополоха омытые росой и полизанные зверями кости Брикуса, а может быть, какой другой лошади. Этой зимой в колхозной конюшне околело их много. Однако ещё больше могил прибавилось на сельском кладбище.
