– Товарищ капитан, – начал дед.
– Во-первых, не товарищ, а гражданин, – товарищи сейчас на арбузных корках переплывают Каспий. Во-вторых, не капитан, а комендант.
Дед почесал затылок.
– Во-от… Значит, умею я валенки катать. Можно катать и дальше?
– Ну катайте, кто вам не дает. Граждане, не будьте так легкомысленны!
– Гражданин комендант, – тряхнула игриво копной кудрявых волос женщина лет сорока, – вот я раньше работала в швейпроме, у меня четверо детей, куда мне сейчас деваться?
– В колхоз! Пока, граждане, – в колхоз. Реконструкция будет идти, но не так быстро.
Он стал нервничать, видя, что офицерам не терпится закончить.
– А теперь, граждане, мы с вами должны выбрать начальника полиции. Это самое главное. Назовите такую кандидатуру, которую бы партизаны боялись как огня. Как огня, поняли?
– Славку Кувшинова! – завизжала одна старуха. – Он при наших в милиции работал, ему это дело знакомое.
Чуть концы не отдала бабка: никогда она так не кричала, да еще такое. Стала красная, как свекла, и, тяжело задышав, со словами «Господи, прости» попятилась задом в людскую гущу.
– Да ты чё? – шепнула ей какая-то тетка. – Славка в партизанах…
– Что, трудно? Да, это задача непростая, – сказал комендант. – Зная это, мы привезли вам надежного человека.
Немец дал сигнал, и из машины не спеша вылез здоровенный толстый мужик в советской солдатской одежде. Он, щурясь, как бы закрываясь от происходящего, недовольно произнес:
– Козлихин я, Иван Харлампиевич. Я ваш голова. Находиться я буду з рыбятами у школи. Там и работать будемо. Штаб по построению новой жизни будыть там. Я сказал всё.
Наша семья сразу же перебралась через Уруп в хутор Труболёт. Опять потекла жизнь, никуда не денешься – на работу как штык каждый день. Со скошенной кукурузы надо было отрывать початки и кидать по кучам, потом лущить ее. Женщины поговаривали только на одну тему – когда наши придут и обо всем, что связано с этим.
Якобы какой-то пленный где-то шел и сказал, что наши войска подходят к Невинке (сейчас город Невинномысск). С той стороны и било все время. Иногда так ударит, что улыбки у всех вызывало: «Давайте, ребята, пошибче!» Немцы сюда почти не заглядывали – кладка опасно качается, неремонтированная. Однажды все-таки один немец полез на четвереньках, велосипед на спину привязал. Лез, лез да и упал и разбился насмерть.
Нашей семье было особенно трудно: мама – член партии, отец – инвалид войны, на костылях. Каждый раз надо было прятать его. И какой же он был раздосадованный – нахлебник, заработать не может. Впрочем, и все работали бесплатно.
Мы, девушки, собирались в хате, где не стояли немцы, плели кошелочки из кукурузных листьев. Парубки приходили к нам, некоторые, постарше, лет по шестнадцать, дружбу предлагали, целовались в сенях. Это называлось «пойти на улицу». И хоть зимой это была хата, а не улица, все равно так говорили. Плели какую-то повитель переглядок, детских ухаживаний. Жарко горела печка, варилась каша, жарились семечки. Подневольность изрядно ощущалась: немцы обозлились после первых двух схваток с партизанами.
И вот однажды приходит к нам в хату бывший председатель колхоза коммунист Мыцик.
– Петровна, немцы скоро начнут отступать, может через месяц, может через два. Надо будет вашей семье перебраться на стан. Вокруг степь, на семь километров ни души. Тут становится опасно и за тебя, и за детей. Дело в том, что полицаи рылись в райкоме, смотрели бумаги и составили список, чтобы расстрелять всех коммунистов. Надо вам туда. Будете там за сторожей. Отца прячьте в случае чего, а тебя с детьми не тронут.
И тут мама впервые заплакала. Как жить в летнем стане, в хатке, не приспособленной для зимовки? На холме, на ветрах… А зимы на Кубани лютые.
– Мы поможем перебраться и с харчами тоже.
На следующий день стали тихонько собираться. В хате сидел одинокий дяденька – молоковоз, который всю свою жизнь возил молоко на сдачу государству в Отрадную. Мудрый был, плел безобидные остроты вроде такой: «Удивительно – Мария Димитровна чай пьет, а пузо холодное…»
Он молча наблюдал, наблюдал – знал, что едем как в ссылку, – не вытерпел и сказал:
– А как же Нонка? Ей же на вулицу надо!
– Успеет еще! – буркнула мама.
Легли мы в бричку, чтоб ветер не обледенял тело. Ездовой, хоть и в овчинном тулупе, тоже бочком сидит, сильно согнувшись.
А кони ничего, идут, в гору, правда, тяжеловато, а на холоде и ветру все же легче двигаться…
Стали мы жить на стане. Спичек не было, и мы варили трут – вату с подсолнечной золой. Потом этот трут хорошо сушили и маленькую щепотку накладывали на краешек прозрачного крепкого камня, похожего на мрамор, и уже по нему били «крысалом» – стальным брусочком. От искр трут начинал тлеть, а уж раздуть, довести дело до огонька нетрудно.
