И он вынимает листочки, и читает свой новый рассказ – про жизнь в другом измерении – где всё ярче, острее и прекраснее, чем в нашем… А я думаю о том, что вот, гениальный режиссёр и гениальный писатель работает в камере хранения на вокзале, чтобы заработать на билет до родного города. Ведь за режиссёрскую работу ему ничего не платят, рассказы свои он и не пытается где-то напечатать, за такие рассказы посадят скорее в психушку, чем напечатают, а стипендия в институте настолько мизерная, что еле хватает на жизнь. Наверное, только так гениальные спектакли и гениальные рассказы и рождаются – в нищете и впроголодь…
…Гедрюс – удивительно деликатный человек, он ни разу не спросил меня, что это меня принесло опять ночью на Курский вокзал. У него-то – работа, а я тут что забыла? Но он никогда не задавал лишних вопросов.
Я весело заглядывала в его окошко «Приёма клади» и говорила:
– Здравствуйте, Гедрюс! А я к вам в гости!
И он как-то совсем не удивлялся, и говорил приветливо, как радушный хозяин:
– О, заходите, заходите!
Приближался июль…
Господи, Господи! как мне пережить это лето?… лето в Москве… которое я всегда так любила, потому что – облака сирени и тополиные снега… потому что – летом в Москву всегда приезжал Мой Клоун… он любил лето в Москве… и я любила лето в Москве… раньше… как будто в другой жизни…
Лето 1973 года – это первое лето, когда он в Москву не приедет.
Не приедет уже никогда.
Как год тому, как жизнь тому, живу в предчувствии утраты…
Хожу по любимому городу – как по минному полю… Город заминирован воспоминаниями. Первая годовщина – это очень больно. Это ещё не тот срок, когда время лечит. Кажется, что всё повторится опять… и ты должна что-то срочно сделать – предупредить, успеть… – как в моём сне…
Лето семьдесят третьего года.
Убегание, убегание… убегание из Москвы… Потому что здесь я не нахожу себе места…
Стук колёс, гром колёс, плач колёс… Перроны, вокзалы, города прежде виданные и не виданные… о которых мечтала когда-то, и города, в которых оказалась случайно… в этом беге, в этом стремлении – вон из страшной Москвы!…
Но, убегая от города, я не могла убежать от себя, и свою тоску я волочила за собой, как собака волочит перебитую лапу… И моё чудесное рождение в марте, и моё обретение нового имени не избавило меня от меня самой, от моей биографии, от моей боли.
– Я хочу уехать, – говорю маме. – Не на три дня, а на подольше.
– Куда?
– Куда глаза глядят. Я не могу быть в июле в Москве.
Поехала на Киевский вокзал и купила билет до Львова.
– А дальше куда? – спрашивает мама.
– Там видно будет. Я тебе напишу с дороги.
Вообще, у меня была давняя мечта: пожить в закарпатской деревушке, где куры и козы гуляют по улице… Почему-то очень этого хотелось.
Я ушла в отпуск, а заодно взяла на работе расчёт. Возвращаться после отпуска на пульт мне не хотелось. Да и не хватило бы мне одного месяца. Мне хотелось в Закарпатье и в Прибалтику.
– А где ж ты остановишься? У нас ведь там никого нет.
– Мама! где-нибудь! И нечего обо мне плакать, я же не на войну ухожу!
– Господи, сколько же мне переживаний с тобой!…
– Не понимаю я твоих переживаний.
– Это потому, что у тебя своих детей пока нет.
Мама была права. Когда-нибудь я пойму её переживания. Но ещё не скоро…
Я уехала во Львов накануне своего дня рождения. Мне хотелось его отпраздновать в дороге и в одиночестве. На Киевском вокзале меня провожал Гавр. Мы пришли задолго до отправления поезда, сидели на запасных путях на шпалах (о, этот любимый с детства запах мазута, нагретых солнцем шпал, запах странствий!…) И я рассказывала ему о своей мечте. Про лошадку и кибитку. Про вечные странствия.
– Не хочу дома. Не хочу семьи. Не хочу ни к кому и ни к чему привязываться. Не хочу одиночества вдвоём. Не хочу ссор и выяснения отношений.
– Но ведь бывает и по-другому.
– Ты видел?
– Каптеревы!
