Опыты перешли грань медицинских обследований и больше походили на пытки средневековья, однако с использованием новейших достижений науки. Тер-Петросяну вводили под кожу электродную иглу, по которой пропускали ток, вызывавший электрический удар. Арестант бессмысленным взглядом смотрел в лицо следователя и улыбался. Психиатры отмечали: мышечная возбудимость к току у пациента ослаблена. Испытуемый не ощущает никакой боли и относится совершенно безразлично к производимым над ним действиям.
Согласиться?.. А его, следователя, опыт? И требование прокурора?..
Из Осведомительного бюро переслали, по принадлежности, вырезки из заграничных газет. Во французской «Юманите» и немецкой «Берлинер тагеблат» были опубликованы протоколы последних обследований Тер-Петросяна с применением ожогов и электроигл. «Кажется немыслимым, что военный суд продолжит процесс против человека, которого судебные врачи лучшей германской лечебницы признали душевнобольным», – писала «Берлинер тагеблат». Как протоколы попали за границу? Почему снова шум в прессе, сочувствующей российским революционерам? Тут дело не просто. Надо спешить с развязкой.
И день судебного заседания был назначен.
Тер-Петросяна ввели в зал. На помосте – стол под синим сукном. В центре – председательское кресло с высокой деревянной спинкой, увенчанной двуглавым орлом. На стене за креслом – портрет Николая II в полный рост.
День был жаркий. Солнце не проникало под саженной толщины оконные своды, но до краев наполнило помещение влажной духотой. Генерал, страдая от одышки, развернутым сырым платком отирал пот. Офицеры – временные члены суда – держались молодцом, прямили плечи, поблескивающие золотом.
С подсудимого перед отправкой из больницы сняли засаленный халат, переодели в шерстяной костюм, серый в полоску, в нем он был арестован без малого четыре года назад в Берлине: тогда модный, с накладными карманами. В тюремных цейхгаузах он измялся и провонял. Теперь он обвис на плечах арестанта нелепым балахоном. Кандалы не сняли. Цепь между ног свисала с пояса к стальным обручам на щиколотках. Лицо Тер-Петросяна обросло клочковатой бородой. Он стоял, поджимая пальцы в рукава, будто ему было холодно.
Председательствующий приступил к формальному опросу:
– Сесен-Семен Аршаков Тер-Петросян… Потомственный почетный гражданин города Гори, Тифлисской губернии, рождения тысяча восемьсот восемьдесят второго года в городе Гори, вероисповедания армяно-григорианского. Так?
Подсудимый блуждающим взором скользил по стенам. На скамьях – ни единого человека. За столами – весь судейский синклит. Пусто лишь кресло адвоката.
Генерал, не дождавшись ответа, бросил секретарю:
– Пишите. – И продолжил: – Отец Аршак Нерсесов, мать Марья Айвазова, сестры Джавоир, Сандухт, Арусяк, Люсия… Так?
Арестант зябко поежился.
– Так, я спрашиваю? – вскипел председатель, припластывая платок к затылку.
– Красивый твой голос, батоно, – кивнул Тер-Петросян. – Ты дьячок, я слышал тебя в Сиони, да?
– Что-о? – взревел председательствующий.
– Я знаю тебя, батоно, тебя в прошлую субботу били на рынке в Надзаладеви, я тебя защитил, помнишь?
Генерал открыл от изумления рот. Штаб-офицеры затаив дыхание смотрели на него.
Тер-Петросян, как фокусник из цирка-шапито, извлек из рукава однолапую птицу:
– Лети, Петька, а то на тебя тоже наденут кандалы!
Отпустил щегла и весело рассмеялся, провожая его
взглядом. Птица сделала круг под потолком, над судейским столом – и снова доверчиво подлетела к арестанту, села ему на плечо.
– Убр-рать мер-рзавца! – Генерал пришел в себя, лицо его было багровым, воротник душил. – Сумасшедших я еще никогда не судил!
Штаб-офицеры пригнули головы под раскатами его гнева, будто над ними пролетали снаряды.
– Убр-рать идиота и отобрать птицу!..
В черной карете, зажатый меж двумя унтерами и уперев колени в третьего, сидевшего напротив, эскортируемый нарядом конных жандармов, Камо возвращался в больницу. Полдневное солнце раскалило черную крышу кареты. Один из охранников не выдержал, чуть отодвинул шторку. Мерно дыша, будто бы погрузившись в дремоту, покачиваясь на жесткой скамье, Камо повернул лицо к окну и наблюдал сквозь полуприкрытые веки: «Верийский спуск… Сейчас свернем на мост…» Ободья колес загрохотали по деревянному настилу. За перилами была видна мутно-желтая вода с несущимися по ней щепками. Песчаные берега обнажились, отступили от поросших кустарником откосов. «Сейчас свернем направо…»
В трех сотнях шагов от Верийского моста вдоль Куры тянулись строения Михайловской больницы, слившиеся одно с другим и образующие как бы крепостную стену красного замшелого кирпича, прорезанную глубокими окнами в решетках. Уродливое разноэтажное здание будто вросло в скалу на самом берегу реки.
Карета свернула с набережной. Слева вплотную – грубо слепленная кирпичная стена высотой сажени в полторы, огораживающая больничный двор.
Часовой вышел из будки, заглянул в окно кареты. Железные ворота отворились. Позади лязгнули затворы. Жандармский эскорт остался за оградой больницы.
