Широкий и прямой Лиговский проспект лежал влево от вокзала. По рельсам катили новенькие трамваи. Тогда их еще не было – только развороченный булыжник мостовой и первые бруски рельс. Антон свернул в переулок и оказался в сквере. Посреди сквера, положив руку на руку, стоял Пушкин. «Воздвигнут С.-Петербургским общественным управлением». Великий поэт смотрел поверх голов бабушек и нянюшек, вышагивавших, как городовые, среди гомонящей ребятни. «И долго буду тем любезен я народу, что звуки новые для песен я обрел…» Даже на памятнике, на позеленевшей бронзе «общественное управление» удосужилось исказить, устрашась, подлинные слова Поэта.
За сквером пошли Кузнечный, Свечной, Разъезжий переулки, нарушившие петербургский линейный порядок, расползавшиеся вкривь и вкось, застроенные красными казарменными домами с частыми узкими окнами, за которыми угадывались пеналы холодных комнат. Арки – с улицы во двор, из одного в другой… Может быть, Антон ошибся адресом? Неужели барон и мать в этих трущобах?..
Владимирский проспект отсек хаос слободских построек. Как бы преграждая им путь, встали массивные, с гранитными цоколями дома. Впереди был просвет реки. И, за два дома до Фонтанки, Антон увидел каменный парапет, чугунную затейливую решетку, огораживающую сад с аккуратно подстриженными деревьями и ухоженными газонами. На воротах был баронский герб.
Выложенная цветным гравием дорожка вела к подъезду. Гравий пронзительно скрипел, будто резали ножом по стеклу.
Антон потянул бронзовое кольцо звонка. На пороге вырос привратник. В ливрее, седой. Шелковая холеная борода словно приклеена к розовому лицу.
– Вам кого-с?
Антон растерялся: «Нищим не подаем!..» За спиной швейцара был вестибюль, торжественный как в театре – устланный коврами, с маршем мраморной лестницы и скульптурами в глубине залы.
– Вам кого-с, сударь? – строго повторил слуга.
– Баронессу. Ирину… Николаевну, – Антон с трудом вспомнил отчество матери. И имя ее, соединенное с отчеством, прозвучало чуждо.
– Как прикажете доложить?
– Скажите… – С его губ чуть было не сорвалось «сын». – Скажите: Антон Владимиров… Она знает.
Привратник с сомнением оглядел пришельца:
– Не приемное время-с… Их сиятельство в детской.
Антон опешил – этого он не ожидал.
– У нее… У Ирины Николаевны ребенок?
– Сын.
– Извините, как его зовут? – Он надеялся, верил: Владимиром.
Слуга снова с удивлением и даже с подозрительностью посмотрел на нежданного посетителя. Но, видимо, почувствовал его волнение и поэтому соизволил ответить:
– Наследника зовут Леопольдом.
«Что мне делать в этом доме?..» – с болью подумал Антон и уже собрался уходить. Но в это время на лестнице послышались шаги, зашелестело платье, и женский голос звонко спросил:
– Это ты, Карл? Так рано?
Антон узнал голос матери.
– Какой-то господин желал бы видеть ваше сиятельство, – сказал привратник.
– Кто? – Она спускалась по лестнице, близоруко вглядываясь в гостя. И только подойдя, узнала. – Ты?
Сделала движение, чтобы рвануться к нему, но тут же и остановилась, метнув взгляд на слугу.
– Каким ты стал! Прекрасно выглядишь. Ты откуда?
– Да вот… Из Парижа.
– Давно?
– Только… – он запнулся. – Вчера приехал.
Он смотрел на нее. Она-то выглядела прекрасно! Совсем молодая женщина. Русые ее волосы были еще не прибраны и свободно падали на плечи. Но уже умело наложена косметика, хотя и без нее кожа была великолепной и свежей. Пудры и кремы только подправляли, подчеркивали или скрывали: красавица с тонкими чертами лица, с блестящими глазами, четко обрисованными губами. Надо лбом – седая прядь. Да и та не настоящая, наверное, а по моде. Мать уже начинала полнеть, но и полнота эта лишь шла ей.
– Как ты живешь? Что делаешь? – начала расспрашивать она, напряженно улыбаясь и в то же время давая разглядывать себя, будто перед нею был не сын, а чужой мужчина.
Он что-то пробормотал. Она даже не дослушала.
– А я, как видишь… – Она жестом пригласила его войти. – Тебе нравится?
