– Должен заметить, ваше высокопревосходительство, что секретные сотрудники стоят немало. Роспись расходов департамента находится уже на пределе.
– Пусть сие вас не беспокоит, – Столыпин открыл ящик с сигарами, взял одну, а остальные пододвинул директору. Обрезал кончик сигары. Зуев, привстав, поднес огонь. – Деньги найдем.
В личном распоряжении Столыпина был особый секретный фонд, три миллиона рублей, не подлежащих отчетности. Не хватит этих трех миллионов – потрясет мошной министр финансов Коковцов.
– Инструкция должна быть предназначена для высших чинов департамента и корпуса? – спросил, уточняя, Зуев. – В ином случае, ваше высокопревосходительство, утечка сведений будет неизбежна, и в обществе поднимется шум. – Нас не должно это пугать. Напротив, – загадочно успокоил его Столыпин. А сам подумал: да, шум поднимается! Даже октябристы и кадеты – и они ныне вносят в Думу запросы о провокаторах и провокации, считая, что подобная практика опасна не столько для революционеров, сколько для империи: язва осведомительства-де разъедает устои самодержавия. Ошибаетесь, господа! Наоборот, надо еще крепче оплести Россию паутиной провокаторства! И тогда, как показал опыт с эсерами, антиправительственные сообщества будут взорваны изнутри, что приведет к самоликвидации революционных партий. Что же до шума в обществе, то и он на пользу. Пусть каждый озирается, трепещет, поспешает с доносом!..
Петр Аркадьевич снова обратил взгляд на желтую брошюру. Перебрал страницы. «Открытое письмо» завершали следующие строки: «О позоре провокации
забудут, когда у кормила власти политически свободного народа станут люди чести и нравственных правил, когда новые формы направят государственную деятельность не на борьбу с тем, что никогда не умрет, а на действительную пользу великой, но несчастной России. Вы, г. Столыпин, не будете тогда премьер-министром: правительство в то время будет отвечать перед народом за свои преступления. Этот грозный момент, быть может, не так далек, как вы думаете. Он приближается, и вам не впору утешаться девизом ваших предшественников: „После нас хоть потоп“.
Как знать! Быть может, не после вас, а при вас».
Утопист. Тоже, как и Лопухин, оказался в плену страстей, вместо того чтобы руководствоваться в своих действиях холодным анализом ума и целесообразностью.
– Пожалуй, Нил Петрович, не стоит пресекать намерений сего господина, – Петр Аркадьевич закрыл брошюру и постучал согнутым указательным пальцем по фамилии, оттиснутой на обложке. – Не во вред, а на пользу нашему делу послужат его откровения. – Подумал: если бы не наглость отставного департаментского чиновника, и пяти тысяч пожизненной пенсии не пожалел бы ему за идею. И завершил: – Инструкцию представьте на утверждение сразу же после моего возвращения с киевских торжеств.
Сразу же после того, как надзиратель Иван Брагин принес из Сололак ответное письмо от сестры, Камо начал подготовку к побегу из Михайловской тюремной больницы.
В палате-одиночке были заключены как бы два разных человека. Для всех – сумасшедший угрюмый арестант; для Брагина – веселый, общительный и остроумный собеседник. Оставаясь один на один, они вели долгие разговоры. Только нужда заставила молодого крестьянина пойти в тюремные надзиратели. Иван тяготился своей службой, сочувствовал политическим. Была не была! Камо открыл ему свой замысел.
