Как известно, самое интересное происходит там, где граница между снами и явью тоньше всего. Но прежде чем отправиться туда, надо задать себе всего один вопрос и ответить на него ещё до начала пути, и звучать он будет не «Как туда добраться?», а «Как оттуда выбраться?». Герои рассказов забыли про это правило, и теперь их жизнь – непрекращающееся лавирование между «показалось» и «не показалось». Но, может быть, оно того стоило?
Никакой праздник не шёл в сравнение с теми днями, когда после месяца отсутствия отец возвращался с северной вахты, доставал с антресолей санки и говорил: «Ну что сидишь, не собралась ещё?»
Меня закутывали в сотню свитеров, сажали в санки и везли в самое загадочное и непостижимое для детского ума место – на пустырь у реки. Чтобы добраться до него, нужно было спуститься в низину по узкой тропе и пересечь пару канав. Там и начинались наши владения. Сводились они, правда, лишь к пустой широкой полосе между «большой землёй», что осталась наверху, и рекой, да вышкам электропередачи. Но прибавьте к этому санки, холмы и столь редкое общество отца, и станет ясно, что этого было более, чем достаточно.
Однажды я съехала со снежной насыпи, выпала из санок, перекувыркнулась пару раз, да так и осталась лежать на земле, широко распахнув глаза. Небо почти ничем не отличалось от земли. Мне показалось, что мир перевернулся с ног на голову, и на самом деле я смотрю вниз. Где же кончается небо и начинается земля?
«Чего не встаешь? Ушиблась?» – спросил отец.
«Не пойму, с какой я стороны. Вдруг я сейчас встану и упаду вниз?»
«Будь сразу с двух сторон и никогда не упадёшь. Как ток во-о-он в тех проводах».
«Провода – это чтобы видеть, где начинается небо?»
«Провода – это просто провода. Знаешь, что по ним течет? Электричество. Э-лект-ри-че-ство. Подружишься с ним – и станет без разницы, где какая сторона. Тебе будут открыты обе».
Я протянула руки к чёрным линиям, похожим на нотный стан, вслушиваясь в их натужное гудение. Чем дольше я слушала, тем громче оно становилось, и я даже почти ощущала вибрацию звука на кончиках пальцев. Ещё немного – и дрожь уже колеблется на ладонях, проникает внутрь, бежит по венам вниз.
«Будь моим другом!»
Удивительно, что здесь всегда безлюдно, хотя совсем рядом жилые дома. Это место всегда казалось мне чужеродным вкраплением, которое прохожие старательно избегают. Спуск вниз, канавы. Теперь я могу преодолеть всё это сама, и помощь отца уже не понадобится, даже если бы он мог помочь. Сунув руки в карманы, я перечёркиваю белоснежный лист цепочкой следов. Всё слилось в единую бесцветную пустоту, только линии электропередачи стоят, словно указатели.
Раскинув руки, я падаю на нетронутое снежное полотно. Верх и низ окончательно поменялись местами, да ещё и ветер сбивал падающий снег в сторону, будто специально для того, чтобы меня запутать.
Перед каждым отъездом я просила отца взять меня с собой в белый загадочный край, но стабильно натыкалась на необъяснимое «нельзя». В качестве утешения мне показали Маленький Север. Когда я доросла до самостоятельных прогулок, выяснилось, что он находился в пятнадцати минутах ходьбы от дома, а в детстве казалось, что мы отправлялись едва ли не на край света.
Отец так навсегда и остался на Большом Севере, и теперь мне приходится в одиночку присматривать за Маленьким. Поэтому я и прихожу. Если я не приду, этого места не станет. Хотя, может, было бы и к лучшему.
Если я буду лежать достаточно долго, то меня заметёт снегом. Я не против. Но снег тает, не долетая до меня, а под кожей струится ток, просвечивающий голубизной сквозь кожу. Он приветственно резонирует в такт чёрным нитям, разделившим две плоскости. Не реальность, не зазеркалье, но поверхность стекла, обращённая в обе стороны.
«Вот и я. Как дела?»
Слёзы щекочут виски, но не замерзают. Мне не выбраться отсюда.
Новенький фирменный поезд мерно покачивается, скользя по рельсам сквозь снежную завесу. Цвета за окном такие бледные, что непонятно, который сейчас час. По ощущениям – раннее утро, но отцовские часы на левой руке уверенно показывают три.
А вот и мой Маленький Север. Теперь я смотрю на него из окна поезда. Только так – я твёрдо знаю, что если мне взбредёт в голову вернуться в родной город и прогуляться до него пешком, то я ничего не найду, наше место давно перестроили. Маленький Север теперь бережно упакован в моей памяти и объедет со мной ещё десятки городов, иногда показываясь за окнами поездов, словно они проекторы.
Я откидываюсь в кресле и чувствую покалывание в руке. Крохотная светло-голубая искра пробегает под кожей тыльной стороны ладони и исчезает секундой позже, чем я обращаю на неё взгляд. Я улыбаюсь и жму на Play – из шестисот с лишним композиций телефон послушно выбирает именно ту, которую я мысленно прошу. Надо же, купила его всего пару недель назад, а он уже слушается. Умница.
Пустыря у реки нет уже лет семь – сейчас там обжитая набережная. А девочка, застрявшая между небом и землёй, дремлет на мягком сиденье электропоезда с наушниками в ушах, обнимая рюкзак. Только провода гудят всё то же, что и многие годы назад:
«Ты всегда будешь моим другом».
Кажется, в этом году весна так и не наступит. Меня заметает снег. В первый раз за вечность привычную бледную палитру разбавил яркий цвет – красный.
