В огромных ручищах он держал стальное полукольцо, покрытое сизой окалиной, с неровными обломанными краями. Лицо механика, все в масляных пятнах, выражало недоумение.
Рядом копался в машине второй механик. Немного погодя он повернулся к Шестакову, поблескивая белками на закопченной физиономии, доложил:
– Сгорел вкладыш левого подшипника.
– Почему?
Привин показал на кожух:
– Масла в картере нету.
Шестаков разозлился:
– Толком можете объяснить, в чем дело? Почему масла нет? Куда оно подевалось?
Привин развел руками:
– Будем смотреть, Николай Павлович… До сих пор уровень нормально держался, масло расходовалось по норме.
– Утечек, стало быть, не случалось, – пояснил второй механик.
– Так это что, диверсия? – насторожился Шестаков.
Привин сказал рассудительно:
– Ну почему же сразу – диверсия! Разберем подшипник – видно будет. Как-никак машина старинная, очень даже поношенная…
– И долго вы будете разбираться? – нетерпеливо просил Шестаков. – Пока к берегу притащит?
– Поднажмем, – хмуро ответил Привин. – Сейчас всей командой навалимся.
Шестаков хлопнул его по плечу:
– Я на мостик… Докладывать каждые полчаса!
– Есть!
Тогда все закончилось благополучно. Матросы с черными обмороженными лицами еще скалывали лед с палубы, когда снежный шквал прекратился так же внезапно, как и начался, в голубом небе засияло солнце.
Обошлось без серьезных потерь.
И на других судах каравана был порядок.
А через полчаса Привин доложил, что нашли трещину в картере подшипника – через нее и ушло масло.
Аварию удалось ликвидировать: трещину зачеканили, и вскоре машину можно было запускать на холостую обкатку. А еще через три часа заработал гребной вал – «Седов» двинулся вдогонку за караваном, благо тот находился в пределах прямой видимости.
Сколько их было, неприятностей, больших и малых, на судах каравана, и каждая отнимала драгоценное время – дни короткого полярного лета мчались вихрем!
Малейшая задержка могла обернуться катастрофой, и поэтому поход был сплошным авралом.
Люди, впрочем, были к этому готовы еще в Архангельске, никто не роптал и не жаловался…
Шестаков спустился в кают-компанию. Начинался обед, и все уже собрались за длинным столом, покрытым реденькой, но чистой льняной скатертью. В помещении было холодно, и люди сидели в шинелях, в бушлатах, закутавшись шарфами. Но – по русскому обычаю – без шапок. И не унывали, а в предвкушении обеда оживленно разговаривали, перебрасывались шутками.
Хозяйничала Лена Неустроева. Она аккуратно резала черный хлеб крохотными ломтиками и раздавала обедающим по одному кусочку, подставляя ладонь, чтобы ни одна крошка не упала.
Увидела Шестакова – серые удлиненные глаза ласково заискрились, на похудевших обветренных щеках показались милые ямочки.
– Опаздываете, Николай Павлович, – сказала она с шутливой укоризной. – Так и голодным остаться недолго.
– Голодным я все равно останусь, – засмеялся Шестаков. – Зато свежим воздухом надышался, врачи для аппетита очень рекомендуют.
– Прошу! – Лена поставила перед Шестковым тарелку с дымящимся борщом, который наливала всем по очереди из бачка. – Флотский борщ образца тысяча девятьсот двадцатого года. За вкус не ручаюсь, но сварила горячо…
За вкус ручаться и верно не приходилось, да и борщом назвать это странное варево из прошлогодней квашеной капусты и пригоршни ржаной муки можно было, только отдавая дань старинной морской традиции.
Но никто не привередничал, все охотно согласились бы на добавку – да только не было ее. А Яков Привин, старший механик, даже нахваливал «мисс кок» – так прозвали Лену в кают-компании еще в самом начале похода.
Пока народ старательно управлялся с первым, Лена растерла озябшие руки, спрятала их в меховые рукавички. Шестаков виновато поглядел на нее, тяжело вздохнул.
Ему хотелось взять эти покрасневшие потрескавшиеся руки с длинными гибкими пальцами в свои, приласкать, согреть их – сколько выпало им на долю непривычного, тяжкого и неожиданного труда!
Будто уловив эти мысли Шестакова, Лена лихо тряхнула головой, сбросила рукавички и принялась раздавать второе блюдо – жидкую пшенную кашу на сахарине.
С того конца стола, где сидел Яков Привин, раздался взрыв хохота. Старший механик, человек доброго и веселого нрава, прожил большую и интересную жизнь и считал своим долгом, как он выражался, «передавать салагам тяжелый революционный опыт» – рассказывал окружающим смешные, иногда грустные, но всегда поучительные истории.
А рассказать ему было что: в свои сорок лет он успел побывать и в боевиках-эсерах, и в анархистах, и в политкаторжанах.
Пожизненную каторгу назначил ему царский суд за покушение на могилевского губернатора, душителя и вешателя.
А с восемнадцатого года Привин раз и навсегда пристал к большевикам. Работал в ВЧК, на фронте под Царицыном отбил у беляков батарею.
Выпятив и без того широченную, как ворота, грудь, на которой поблескивал орден Красного Знамени, механик рассказывал, как он выступал однажды на фронте с лекцией о текущем моменте:
