Говорят, что любовь исцеляет, но Алиса не смогла спасти Якоба от самого себя. Три года прошли в тишине, пока его призрак не вернулся к Алисе на концерте рок-певца Люка Янсена. Готический бал-маскарад обернулся настоящей пляской смерти: усопшие вдруг зашептали из зеркал, а фрески на стенах церквей ожили, чтобы сыграть шахматную партию, на кону которой людские жизни.Падение по кроличьей норе началось, только почему же Страну чудес населяют одни мертвые?
Посвящается В.
За все путеводные звезды,
которые появлялись для меня, когда
все остальное гасло
Я начинаю там, где ты закончил
Они сидели друг против друга, и между ними была пустая шахматная доска.
Игрок с разноцветными глазами еле заметно улыбался, точно зная что-то наперед.
Другой игрок, в темных одеждах, внимал тишине, словно ожидая услышать в ней знак.
Игра еще не началась.
Но вот второй игрок поднял тяжелые веки, и на шахматной доске возникли причудливые полупрозрачные фигуры, внутри которых переливалась мерцающая вечность. Разноглазый при этом издал удовлетворенный смешок.
Один играл черными, другой — красными.
И так началась эта история.
— Алиса, ты не отпустишь меня?
— Я держу тебя, Якоб. Как и обещала.
— Я не справлюсь в одиночку.
— Ты не будешь один.
Из колонок водопадом лилась одна и та же фраза, циркулировавшая по комнате, казалось, целую вечность. Куплеты закончились, остался один веселый припев.
Якоб беззвучно повторял слова песни, равнодушно разглядывая потрескавшийся потолок. Алиса скользила где-то рядом, превратившись в размытое пятно.
— Якоб? Слышишь меня?
Ответом ей были лишь слова песни, поставленной на повтор. Алиса могла сейчас закричать, ударить его и даже облить кипятком — он остался бы лежать на кушетке с запрокинутой головой, повторяя, как заклинание, эти заевшие строки.
— Якоб?
Музыка стала невыносимо громкой.
Внутри него была волшебная дверь, за которой он любил исчезать. Возможно, там он был счастливее, чем здесь. Проблема заключалась в том, что Алиса за ним последовать не могла. Он находил лазейку, она утыкалась в стену.
Ножницы потрошили картонные коробки, чтобы их было удобнее трамбовать в контейнеры для бумажного мусора. Этот момент, в котором они так неудачно застряли, тоже следовало бы порезать на части и отправить в помойку.
Господи, как же хотелось тишины…
Она потянулась к магнитофону, но неожиданно ее запястье перехватила рука Якоба.
— Алиса, так надо.
Она смотрела на него злыми воспаленными глазами, а Якоб все так же таращился в потолок, до боли стискивая ее запястье.
— Я больше не могу это слушать. Она играет уже неделю.
— Пожалуйста. Прошу тебя.
Его слова звучали ломко и печально. Иногда ей казалось, что он просто искусно над ней издевается. Временами она не верила ни этому пустому взгляду, ни его тихим коротким просьбам.
— Я вернусь через полчаса. Мне нужно побыть в тишине.
Его пальцы разжались, и рука безвольно упала.
Алиса еще какое-то время молча наблюдала за ним, затем взяла мусор и вышла на улицу.
Разрезанные коробки отправились в контейнер, но она продолжала стоять в вонючем закутке его двора, ощущая глухое отчаяние. События походили на плохую репетицию одной и той же сцены.
«Поскорее бы все это закончилось».
Но от этой мысли тут же стало страшно.
Алиса прошлась до булочной у станции, купила ненужный хлеб. Она поймала себя на мысли, что готова придумать миллион занятий, лишь бы не возвращаться.
Присев на бордюр, она отстраненно наблюдала за людьми и машинами. Небо постепенно гасло, и счет времени терялся…
Чувство реальности накрыло внезапно, и она вдруг резко ощутила, что надо вернуться домой. Как можно быстрее. В животе расползался страх, которого она не испытывала прежде. Шаг становился быстрее. Ступени лестницы хаотично разлетались под ногами, а хлопки дверей казались слишком громкими.
Песня по-прежнему звучала — она услышала ее еще в подъезде.
Но сквозь ее ритм проступало нечто другое.
— Якоб…
Его голову окружал темный ореол. Он лежал словно вписанная в пол икона безымянного святого, хотя только что совершил смертный грех. Пистолет валялся рядом, и теперь пальцы Якоба едва его касались.
