Время тянется бесконечно долго. Мы сидим в кабинете Сереги: я, брат, Крис и Аня. Я заставляю себя сидеть спокойно нечеловеческим усилием воли. Мы просто ждем, и это самое невыносимое занятие. На руках от напряжения вздулись вены: я сжимаю эспандер, представляя, что это шея Калугина. Служба безопасности уже его ищет, но мне мало этого знания, я хочу видеть, я хочу слышать его жалобный вой.
Одновременно с этим я хочу оказаться в самолете.
- Да почему нельзя связаться-то?! – рычу на безмолвный телефон. – Она что, в космосе?! Есть же диспетчеры!
- Саш, позвонят, - Аня тяжело вздыхает, - все будет нормально.
- Да нихрена оно не нормально. Сорок минут прошло.
В воздухе висит одна-единственная невысказанная фраза. Сорок минут – почти критическое время. Настасья должна быть жива, но секунды безжалостно отрывают у шанса на это кусок за куском, наживую.
- Ему не до нас, - снова пытается успокоить меня Аня, - посадить самолет, госпитализировать Настю, это все не быстро. Не до сообщений.
- Можно сказать хоть что-нибудь!
- А ты кто, - слышим мы голос Никольского-старшего, - чтобы я тебе что-нибудь говорил?
Я поднимаюсь.
- Что с Настей?
- Объясни, какого хрена происходит!
- Сначала скажите, что с Настей!
- Тебе какая разница?
- ЭТО ЧТО, СУКА, ТАК СЛОЖНО, СКАЗАТЬ, ЖИВА ЛИ ОНА?!
Мне рвет крышу, я в шаге от того, чтобы двинуть ему по роже, и только брат, вскочивший со своего места, удерживает меня от того, чтобы выместить злость на Крестовском.
- Я не знаю! – орет он. – Они сядут в Цюрихе, разворачивать или сажать их аварийно будет дольше, чем сесть по плану. В аэропорту уже дежурит скорая, ее готовы принять в клинике. А ты сейчас объяснишь мне, какого хрена происходит.
- Но она жива? С самолетом связались?!
- Рассказывай.
- Никита, парень, с которым она встречалась, поймал ее в аэропорту и как-то заставил выпить воду, в которую что-то добавил. Я не знаю, что, служба безопасности уже занимается, но какое-то лекарство, сильную дозировку. Потом позвонил мне и сказал, что она умрет в воздухе.
- Почему? Кто он такой? Что ему сделала моя дочь? Почему он тебе звонил?!
- Он сын Рената Калугина. Он сейчас сидит. Калугин был…
- Я знаю, - перебивает меня Никольский, - владельцем автоматов и казино. В свое время имел серьезное влияние в городе.
- Да. И сел благодаря мне. У него, оказывается, остался сын, который запомнил того, кто устроил папочке проблемы. Решил отомстить.
Я мало кому рассказываю о прошлом. Если всплывет, что в семнадцать я играл и просаживал все папочкины деньги в казино и автоматах, то пресса не слезет с меня живого, а карьера всех учеников, скорее всего, окажется завершенной.
О, да, я играл. Самозабвенно, с головой погрузившись в зависимость. Отец умер, старший брат вступал в наследство и выгребал из шкафов старые скелеты. Средний решал сердечные проблемы и отвоевывал у судьбы право на Крис.
А я играл. Проигрывал, и снова возвращался. Когда кончались деньги, играл в долг, а когда долги становились огромными, наступали последствия.
Люди Калугина в попытке запугать меня ломали Аньке руку, бросали под колеса барту дохлую собаку, угрожали, запугивали. Сначала Игорь платил, потом договаривался, а потом, после армии, я вернулся – и Ренату Калугину настал пиздец. Следствие с удовольствием воспользовалось информацией, полученной от меня, и он сел надолго. Я и не знал, что у него остался сын.
Поочередно я смотрю на всех присутствующих. Серега мрачен, Крис нервно грызет ногти, Аня сосредоточенно смотрит в экран смартфона – у нее на связи Игорь. Никольский-старший смотрит со вполне понятной ненавистью.
Где-то за тысячи километров по моей вине умирает его слепая дочь.
- Ребят, - Аня поднимает голову, - самолет готов, можем вылетать в Цюрих. Три с половиной часа – и мы на месте.
- Хорошо, - киваю я. – Летим.
Мне плевать, какой будет исход. Я должен оказаться там, рядом с ней. Попробовать хотя бы успеть сказать…
- Я еще не разрешил тебе приблизиться к моей дочери, - Борис останавливает меня у самых дверей кабинета и с силой отталкивает от себя. – Почему Калугин позвонил тебе? И зачем ты собираешься в Цюрих?
Я стискиваю зубы, упрямо глядя ему в глаза.
Прости, малыш. Ты хотела оставить нас в тайне, но теперь в этом нет никакого смысла. Ты или уже не дышишь, и я приеду, чтобы попрощаться. Или я все равно не отпущу тебя ни на шаг.
- Мы встречаемся. Я ее люблю.
- Настя… Настенька.
Я открываю глаза и сердце уходит куда-то в пятки: я вижу! Я вижу свет, тени, очертания предметов и красивую женщину перед собой. И сначала думаю, что операция прошла успешно, но потом понимаю, что последнее воспоминание – это самолет и жуткая тряска, во время которой стало невыносимо плохо.
- Мама?
Женщина передо мной сошла с фотографий, надежно запертых в сейфе отца. Но я помню ее, образ запечатлелся в голове еще с тех пор, как я была ребенком и тайком просматривала старые альбомы.
Так странно видеть ее. Так странно видеть.
И страшно. Это нехороший знак.
- Мамочка! Мама, я так хотела тебя увидеть!
