Опадали борта у грузовиков. Распахивались двери прицепов. Раскрывались вместительные ящики. Сгружались диковинные конструкции. Ставили. Копали. Городили. Укладывали. Монтировали. Обтягивали. Красили. Два ушлых мужичка лешими скакали по конструкциям – рот полон гвоздей‚ топорами приколачивали укосины. Километры тюля. Тонны фанеры. Кипы листового железа. Штабеля досок. Бухты проволоки. Бочки краски. Пуды гвоздей. Горы арматуры. А из ящиков-вагонов всё извергалось и извергалось: фонари‚ штативы‚ провода‚ бумага‚ цемент‚ клей‚ болты‚ шурупы‚ пудра‚ вата‚ крем и шампунь. Чтобы эта падла обалдела еще на подлете‚ чтобы она обалдела!
– Вижу! Вииижууу!..
Пробежали стайкой голоногие и пышногрудые травести с подведенными развратными глазками: в песочницу счастливого детства.
Прошла парочка из академического театра‚ томно и возвышенно‚ он – народный-благородный‚ она – заслуженная-засушенная: в романтическую аллею любви.
Проскакал на пуантах шустрый кордебалет‚ загримированный под пытливое юношество: в грот поисков.
Прогнали строем шумливую массовку по три рубля на рыло‚ с отдельно оплаченным горящим взором: в галерею свершений.
Пронесли под микроскопом отдельный недостаток.
Последними примчались пожарные‚ окатили из брандспойтов заграничными духами с неповторимым ароматом‚ и всё на этом закончилось.
Фанера спряталась под тюлем. Тюль спрятался под краской. Краска спряталась под искусным освещением. Освещение упрятали под фанеру. А два ушлых мужичка уже сидели возле полевой кухни‚ топорами черпали масляную кашу‚ набивали впрок пузо.
– Хорошо‚ – сказал режиссер‚ с высоты оглядывая творение. – Я доволен собой.
И плавно опустился на землю.
– Скажите‚ – спросил кругленький Кац‚ – я вам сегодня не снился?
У режиссера полезла кверху замшевая бровь:
– Эт-то еще что такое?.. Вы почему? Зачем тут?..
Косыночка травки. Полудохлый цветок. Скамейка с притулившимися стариками. Живыми – не из фанеры. Натуральными – не из тюля. Обыкновенными – не из массовки.
– Где грим? Где парики-костюмы? Вы из какого-такого театра?..
– Я здесь живу‚ – пугливо сказал Кац‚ непривычный к общему вниманию. – Вон в том подъезде.
– Не верю! Фальшь. Натяжка. Непрофессионализм. Всем верю – вам нет!
– Это мой бульвар. Пятьдесят почти лет!
– Опять не верю. Не убедили. Где правда образа? Где сценическое воплощение? Где актерская задача? Боже мой! – застонал. – Они же не в жанре! Все вокруг в жанре‚ они – нет!
Набежали ушлые мужички с масляными‚ после каши‚ рожами‚ траву потоптали сапогами‚ цветок выдрали руками‚ скамью разнесли топорами в мелкую щепу. Набежали гримеры-костюмеры‚ ловко надругались с помощью косметики‚ с гиканьем перетащили стариков на клумбу боевых воспоминаний. Буденовка на затылке‚ галифе с лампасами‚ ботинки с обмотками‚ пластилиновый шрам через щеку‚ буйный чуб из крашеной пакли‚ суровые накладные морщины поперек лба. Сидели дружно‚ глядели грозно‚ с лихой отвагой‚ и замшевый режиссер даже прослезился от умиления‚ а гений в законе хлебнул с омерзением из фляжки – чтобы не выйти из образа – густо настоенный чифирь.
– Ничего‚ – сказал буденовец Кац. – Приспособимся и к этому. Главное‚ на своем бульваре‚ и от дома близко.
